Книга Сто мелодий из бутылки, страница 88 – Сания Шавалиева

Отец Верки боготворил двух своих девочек, жену и дочь, баловал и позволял всякие шалости, спускал на них всю шахтёрскую зарплату, а это немалые деньги. Если Асина мать, работая пирожником в кафе, получала пятьдесят шесть рублей, то Веркин отец приносил от шестисот до семисот, в зависимости от выполнения плана. Веркина мачеха работала директором спортивной школы, потом управляла Домом культуры, руководила Центральным городским бассейном. Асе неприятно было о ней вспоминать: сама бледная, овальная, как куриное яйцо, второе – на голове в виде начёса. На приветствия никогда не отвечала, всегда отмалчивалась…

Ася подошла к калитке. В чистом окне истерзанного ветрами домика мелькнуло женское лицо в белом платке. Пропало, появилось на крыльце. Старушка оказалась болтливой: успела рассказать Асе, что она думает о Путине, Навальном, погоде, Ленине (его старушка понимала лучше, чем Путина) и о трагедии русской женщины-алкашки – именно в такой последовательности. И совершенно неожиданно выдала:

— Если Любка послала за водкой, то не дам, а тебе дам.

Ася переводила взгляд со старушки на крыльцо, где стоял Ренат, и, казалось, впервые в жизни не знала, что делать. А старушка уже переместилась под навес, вернулась с бутылкой водки – держала двумя руками, как свиток, подала Асе. Не прощаясь, захлопнула почерневшую, в трещинах калитку.

— Больше не приходи, – внезапно вылетело в щель, – больше не дам.

Больше и не надо было. И этого не надо. Асю вдруг охватила полудрёма. Проще захмелеть от внезапной тишины ясного июльского вечера, когда едва ощутимый ветер словно зависает над деревьями, цветами, похожими на краски, разбрызганные по траве, над уютными заборами и замурованными зеленью садов кроткими домиками. От огромного внезапного простора, летящего навстречу простотой, кружилась голова, словно наступало жёсткое похмелье. Эта безупречная и торжественная красота была создана для неспешного созерцания. Глядя на неё, Ася невольно чувствовала неловкость за всё мелочное в себе.

Ася удивилась этой химии, которая превращала всё внешнее во внутреннее. Теперь бутылка раздражала, как нечто разгульное, нарушающее гармонию. Ощутила желание – вернее, потребность – немедля разбить её о забор! Одним махом убить в Гульназ ту сволочь, которая в ней поселилась, которая побуждала человека превращаться в животное.

В доме было пусто, только у стола сидела собака и горестно урчала. Хлеб проглотила на подлёте, вновь уставилась грустными глазами попрошайки. Больше ничего нет. На столе пустые стаканы, грязные тарелки. Ася налила в чашку воды, поставила на пол. Собака лакала быстро, от чего пол темнел мелкими брызгами.

Во дворе смеялась Гульназ, что-то громко говорила. Собака навострила уши, потащила тело к двери, ловко перекинула через порог, пропала в темноте. Ася выглянула в окно.

Гульназ в белой ночнушке тяжело тащила ведро к бане. Серебристые брызги плескались через край. Гульназ дёрнула дверь бани, белым пятном в темноте проёма стоял голый дядя Гена.

— Иди, иди, – крикнула ему Гульназ и захлопнула за собой дверь.

Ася ходила туда-сюда. Когда успели сговориться? Не полгода же она отсутствовала! Всего минут десять. Надо сходить туда и спросить, что происходит. Пусть скажут, что она ошиблась. Но страшно. Ася большая девочка и понимает, что она там лишняя. Ещё страшнее сидеть в скорлупе дома.