Книга Сто мелодий из бутылки, страница 15 – Сания Шавалиева

— Дядь Ген, а не темните ли вы? – напрямик спросила потерявшая терпение Ася.

— С чего вдруг?

— Газету переверните. Вверх ногами держите.

— Ая-то думаю, куда сказка пропала. Такая интересная…

— Это я написала, – не выдержала и похвасталась Ася. – Меня печатают, дядь Ген!

Ей очень хотелось, чтобы он порадовался за неё.

— Так вот кто у нас сказочник! Поэтому и меня подозреваешь?

Такого выверта Ася не ожидала. Надеялась, что похвалит. И почему ей так важно именно его одобрение?

— Тут Загребина, – с сомнением вгляделся дядя Гена в имя автора, – а ты Мурзина.

— По мужу. И вообще, это псевдоним.

— Ага, – дядя Гена стал встряхивать газету. – И это твоя статья, и эта…

— Только сказка. Вы мне не верите?

— Но ты же мне не веришь про бутылки.

— Приехали! Это же совсем разные вещи. Сказку прочитал и выбросил, а я должна тащиться чёрт знает куда.

— Вот я сейчас обижусь.

Такая глубокая, нескрываемая тревога прозвучала в этих словах, что Ася поняла всё. Не будет она больше пытать дядю Гену вопросами. По сути, и спрашивать-то уже не о чём. Он сказал, она не поверила. Правильно это или нет, покажет жизнь.

Август, 1970

Высушенный солнцем суглинок превращается в белый песок, верблюжьи колючки меняются на саксаулы. Они ползут по земле корявыми стволами, рыхлыми кронами. Местами длинные тонкие ветки распускаются малиновыми цветами. Вдоль вагона покачивающейся походкой ступает верблюд с поклажей. Иногда поезд обгоняет караван, иногда – наоборот.

Ася лежит на второй полке и всматривается в бесконечную заунывность горизонта, дрожащего от расплава жары. Мать щурится от едкого пота и вдруг испуганно вздрагивает от неожиданной тяжести пухового платка на плечах.

И сразу её оглушают бодрые вопли:

— Козий пух! На шёлково-в-вой нитке! На хлопков-в-вой нитке! Совсем молодой ягнёнок, пух с подбородка!

Персидским ковром на голову ложится другая шаль. Огромная. Мать пытается стянуть, вернуть, но ей на плечи, колени и на полку падают новые и новые. Яркий день исчерчен взвесью тонких волос и пуха. Пух уже везде – на стаканах, подушках, одежде пассажиров. Соседка Капуша демонстративно покашливает в астматической одышке. А торговка встряхивает платок, кидает уже Капуше, затем присаживается на корточки – тащит из сумки вязаные сокровища с невесомыми кольцами из пуха размером с детский кулачок. И вот появляется главное чудо – белоснежная «паутинка». Она пропускает дырчатый свет на раскрасневшиеся щёки пассажиров, серые простыни плацкарта. Мать нежно – двумя руками, как младенца, – принимает эту диковинку, с тайным ликующим умилением хозяйки. О деньгах пока не думает. Отгоняет эти мысли на периферию плохого настроения. Прижимает шаль к щеке, слушает ласковое тепло.

Торговка разделяет восторг пассажирки, мысленно примеряет похвалу, с уверенностью поднимает ценник. За «большую, как скатерть» – четыреста, остальные по триста, вот эту можно за двести восемьдесят.

— Почему?

— Здесь кайма с меньшим узором, да и пух на нитку пряден. Это не моя работа, я такими пакостями не занимаюсь. Чёрт миновал меня от такого паскудства. Ты бери, милая, чаво уж там. Я пока до тебя добежала, уж три шали продала. Про тебя, красавица, самое лучшее оставила. В такой шали королевишной будэш!