Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 84 – Таисия Шатская

Роды начались ночью, в середине ноября, в промозглую дождливую ночь. Лизу разбудила боль — не та, что приходила последние недели, а другая, скрутившая низ живота так, что она села на постели и вцепилась в простыни. Воды отошли тёплым толчком. Она не закричала, позвала служанку негромко, почти спокойно.

Боль накатывала волнами, и Лиза научилась дышать вместе с ними — коротко, сквозь сжатые зубы, упираясь ладонями в кровать. Служанка бегала за повитухой, дом просыпался за дверью: шаги, голоса, хлопанье дверей. Лиза слышала всё это будто сквозь толщу воды. Потом явилась повитуха, высокая, с сильными руками, велела ей не кричать и беречь силы, и Лиза послушалась, хотя внизу живота распирало так, что темнело в глазах.

Часы слились в одно. Свечи оплывали, за окном то гремело, то стихало. Повитуха меняла простыни, поила её тёплым отваром, что-то говорила о том, что ребёнок идёт правильно, головкой вниз. Лиза не запоминала слов. Она помнила только, как между схватками наступала тишина, и в этой тишине она успевала подумать: «Господи, только бы не как они. Только бы не как мать, не как все жёны до меня».

К утру боль стала сплошной. Лиза уже не сдерживала криков — они вырывались сами, хриплые, чужие. Повитуха приказала тужиться, и Лиза тужилась, изо всех сил, чувствуя, как рвётся внутри что-то огромное, как тело раскалывается надвое.

— Ещё, княжна, ещё разок! — кричала повитуха. — Головка идёт!

Лиза закричала в голос, и в тот же миг услышала — сквозь собственный крик — новый звук, тонкий, захлёбывающийся. Детский плач. Он ударил её по ушам сильнее грома.

— Мальчик, — сказала повитуха, и в голосе её было удивление и облегчение. — Здоровый, крупный. Слышите, как орёт?

Лиза откинулась на подушки, мокрая насквозь, дрожащая. Ей казалось, что она всё ещё кричит, что тело не может остановиться. Но вот ребёнка положили ей на грудь — тёплого, скользкого, с синюшными кулачками, — и она замолчала. Смотрела на него и не могла понять, почему не умирает. Она жила. Дышала. Сердце колотилось в груди, руки сами обнимали этот тёплый комок.

— Наследник, — прошептала она, не веря. — Наследник рода Стояновых.

Дверь отворилась. Лавр стоял на пороге, бледный, в расстёгнутом сюртуке, и смотрел на неё так, будто сам только что родился заново. Лиза увидела, как у него дёрнулся кадык, как он сжал косяк, чтобы не упасть. Он не подходил.

— Войди, — позвала она. Голос сел. — Посмотри на сына.

Он подошёл — медленно, как к краю обрыва. Остановился у кровати, и Лиза увидела его лицо близко: глаза мокрые, губы сжаты в белый рубец. Он смотрел не на ребёнка. На неё.

— Ты жива, — выговорил он.

— Жива.

Тогда он опустился на колени у кровати, взял её свободную руку и прижался к ней лбом. Плечи его дрожали. Лиза лежала, чувствовала горячее дыхание на пальцах и плач младенца у груди, и не знала, смеяться ей или плакать. Плакала. Слёзы текли в волосы, в уши, на подушку.

— Взгляни на него, — повторила она.

Лавр поднял голову. Перевёл взгляд на младенца — на тёмный пух на макушке, на сжатые кулачки, на рот, широко открытый в требовательном крике. Лицо его дрогнуло. Он протянул руку и коснулся щеки ребёнка одним пальцем, осторожно, как касался её самой по ночам.

— Твой, — сказала Лиза. — Слышишь? Твой сын.