Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 59 – Таисия Шатская

Он пересёк комнату в два шага и остановился вплотную.

— Потому что, — сказал он тихо, — вы моя жена.

И тогда Лиза ударила его по груди. Кулаком. Раз, другой. Третий. Он не уклонялся, только смотрел на неё сверху вниз, и в глазах его, вместо ожидаемого гнева, разгоралось что-то другое.

Она замерла, тяжело дыша. Кулаки упирались в его грудь, чувствуя под сукном твёрдое, живое, бьющееся.

— Ревнуете, — сказал он.

Это был не вопрос.

— Что? Нет. С чего вы…

— Ревнуете, — повторил он, и угол его рта дрогнул. Потом он засмеялся. Коротко, глухо, горлом, запрокинув голову. — Господи. Елизавета Михайловна. Вы ревнуете.

— Не смейте смеяться.

— Не могу, — он смотрел на неё, и смех всё ещё тряс его, но глаза были жадные, тёмные, совсем не весёлые. — Я-то думал, вы ищете как сбежать от меня побыстрее. А вы, оказывается…

— Прекратите.

— Не прекращу.

Он взял её за лицо — двумя руками, как берут что-то драгоценное, — и поцеловал.

Она вцепилась в его плечи. Он прижал её к себе, оторвал от пола на мгновение, потом снова поставил, не разрывая поцелуя, и её спина упёрлась в холодный камин. Лиза застонала ему в рот, сама не ожидая от себя этого звука.

Когда он наконец оторвался, оба дышали, как после бега. Его лоб упирался в её лоб.

— Вот как, — выдохнул он.

— Я хочу, — сказала Лиза. Голос сел, но она заставила себя договорить. — Хочу, чтобы вы наконец консумировали наш брак. Сейчас. Немедленно.

— Вы же даете себе отчет в том, о чём просите. Умоляю вас, скажите, что это вы этого хотите, а не выпитое вечером вино.

— Во-первых, я не пила ничего кроме лимонада. Во-вторых, я не прошу. Я требую. –– она разве что ножкой не топнула.

Верский смотрел на неё. В глазах его было то, от чего Лизу совсем перестали держать ноги, — тёмное, глубокое, как воды Ладоги перед грозой.

— Кто я такой, чтобы отказывать требованиям урожденной княжны — сказал он, и голос его стал ниже, — не в гостиной, по крайней мере не первый раз.

Он подхватил её на руки, каким-то неуловимо быстрым движением и понес в спальню. Ту самую, где несколько месяцев она спала в одиночестве. Лиза вдруг захихикала от пришедшей вдруг мысли, что кажется сегодня император впервые может быть ими доволен.

Он нёс её по тёмному коридору, и Лиза смеялась, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как под сукном мундира ходит его дыхание. Он не отвечал, только крепче прижимал её к себе, и шаг его был неровный, торопливый, совсем не тот размеренный шаг, каким он ходил по университетским галереям.

Дверь спальни он открыл плечом, не выпуская её. Вошёл в темноту, и только луна лежала на полу белой полосой. Он опустил Лизу на ноги. Она покачнулась, но он не дал ей упасть — обхватил за талию, притянул к себе.

— Свечи потухли, — прошептала она.

— Не надо свечей.

Голос его был глухой, сдавленный. Он стоял так близко, что Лиза слышала, как бьётся его сердце — или это было её собственное, в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Он не торопился. В темноте его руки нашли её лицо, огладили скулы, шею, спустились к плечам. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые, и от каждого их прикосновения по спине Лизы пробегала дрожь. Он повернул её к себе спиной, и она почувствовала, как он затем расстёгивает крючки платья — один за другим, медленно, будто каждую застёжку хотел запомнить, а затем расшнуровывает корсет.