Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 100 – Таисия Шатская

— И что он сделал?

— Ничего. Отпустил. Милости не лишил. Но и не защитил. — Верский поднял на неё глаза. — Это хуже всего. Если бы он защитил — Пален отступил бы на время. Если бы обвинил — я знал бы, что проиграл. А так он оставил меня без опоры, без точки отсчета. И Пален это понял раньше, чем я вышел из кабинета.

Лиза подошла к нему. В темноте она не видела его лица, только угадывала по дыханию, где он сидит. Протянула руку, коснулась его плеча. Он не отстранился.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь Пален будет давить. Раз он не получил отпора, значит, почуял слабину. И будет бить, пока император не поддастся.

— А ты?

— А я не могу выбирать за него. Я могу только считать.

Он накрыл её ладонь своей — сухой, горячей, несмотря на холод в доме.

— Он уже не верит никому. Это хуже, чем если бы верил Палену.

Глава 33

Письма принесли императору на серебряном подносе. Так потом рассказывали: будто не бумаги несли, а приговор, уже подписанный, но ещё не оглашённый. Пален вручил их сам, стоя навытяжку, с тем скорбным лицом, какое бывает у верного слуги, вынужденного донести на брата.

Павел читал долго. Сперва молча, шевеля губами, потом стал рвать листы из рук секретаря, переспрашивая, перелистывая, будто не верил глазам. Письма были от Верского — почерк его, обороты его, печать князя Северского, та самая, что ставилась на всех докладах. И в них — о Бонапарте, о «новом порядке», о приведении к власти молодого Александра. Играли на старом страхе Павла, повторить судьбу отца.

Лиза узнала обо всём не сразу. Ей передали через Шурку: графа вызвали к государю, и пошёл он туда без мундира, в одном сюртуке, как человек, который уже знает, что назад не придёт в прежнем чине.

Печати были настоящие. Это потом выяснил Верский, уже когда всё рухнуло: их достали через подкупленного писца, у которого хранился слепок княжеской печати. Бумаги же подделали так, что и сам Верский, глядя на них, на миг усомнился — не он ли писал в забытьи. Пален знал толк в таких делах: он не сочинял вздор, он шил из настоящих ниток ложное платье, и оно сидело как влитое.

Верского не было полдня. Лиза ждала в малой гостиной, не притрагиваясь к еде, и слушала, как в детской плачет Пётр, а нянька его укачивает, и от этого плача делалось ещё тошнее. Шурка дважды выходила к воротам и возвращалась, качая головой: нет.

Он вернулся к ночи. Лиза услышала, как хлопнула дверь, как в сенях сбросили сапоги, и вышла навстречу. Верский стоял посреди прихожей, не снимая сюртука, с лицом серым, как зола. Он не сразу её заметил, а когда заметил, не удивился — будто знал, что она не ляжет.

— Павел верит, — сказал он. — Швырнул письма мне в лицо. Не дал сказать ни слова.

Лиза прислонилась к косяку. Ей вдруг стало холодно, хотя в доме топили.

— Что там было?

— Будто я сношусь с Бонапартом. О «новом порядке». — Он усмехнулся. — Я даже не знал, что у меня такой красивый слог в письмах.

— И ты молчал?

— Я сказал: «Государь, это подлог». Он закричал: «Я дал тебе всё, а ты готовился загать мне нож в спину». И всё. Больше он меня не слушал.

Верский стянул сюртук, бросил на пол. Потом расстегнул ворот рубахи, как человек, которому нечем дышать.

— Отлучили от двора. В Михайловский и Зимний велено не впускать. От тайной экспедиции отлучен, ректорство пока оставили. Павел в тот же день велел ускорить переезд в Михайловский. — Он посмотрел на неё. — Он бежит от меня в крепость, где его и убьют. А я теперь не могу войти даже на двор.