Книга Пепел золотой птицы, страница 37 – Анастасия Логинова

Позаботился, выходит. Снова.

Было немного жаль, что за всю жизнь Шувалов ему, кажется, слова доброго не сказал. А что хорошего делал – все молча, исподтишка. Так, что сразу и не разберешь – с умыслом это каким или от сердца. А подумать хорошенько: никто в целом мире, ни отец и не мать, не сделал для Кошкина больше, чем Шувалов.

Да и тот ведь перед смертью позвал к себе не кого-то иного, и даже не племянницу – а его.

Через минуту уже Кошкин точно знал, что не сможет уехать. И полицию, наверное, не позовет – вопреки и здравому смыслу, и всем доводам. Приедет полиция – весь дом на уши поставит. Процедуру Кошкин знал: первым делом станут самого Шувалова допрашивать – по десять раз об одном и том же. Заставят припомнить в подробностях, кому он успел за сорок лет службы в Главном штабе насолить: думается, старик так и помрет, не закончив списка.

И уж точно не такой кончины старый граф хотел – не с теми людьми и не в тех обстоятельствах.

Значит, уезжать нельзя. И сообщить о происходящем если и нужно – то по-тихому. А за расследование этой чертовщины браться самому.

Однако сказать об этом Шувалову прямо Кошкин тоже не мог – потому как не умел толком. И тоже действовать стал исподтишка. Но сперва вышел попрощаться с Сапожниковым – а заодно немного остыть и передать доктору пару заранее написанных писем, с тем чтобы тот сегодня же отправил их по адресам.

После Кошкин вернулся к Шувалову и объяснился, невозмутимо устраиваясь в углу:

— Если я уеду – а вас, Платон Алексеевич, отравят или еще чего сделают, то на меня еще скорее подозрения падут. Мол, яду подсыпал и нарочно убрался куда подальше с места убийства. Все ведь знают, вплоть до Ржева и Твери, что я у вас две недели кряду гостил. К тому же нет никакой уверенности, что записки мне отправили не с тем как раз, чтобы я уехал, а с вами разделались бы без лишних глаз.

— Со мной? Разделаться? – хмыкнул Шувалов. – Зачем, ежели я уж и так на том свете одной ногой?

— Это смотря кому и чем вы насолили, – жестко договорил Кошкин. – Грехов-то за вами, думаю, не меньше, чем за мной – уж простите мою дерзость. А здесь, в Зубцове, полно тех, кто знает вас много лет. Кто-то мог и впрямь злобу затаить. Так что уезжать я не стану, придется вам потерпеть мое присутствие, – и чуть мягче закончил: – нужно разобрать во всем, Платон Алексеевич. А уж после звать полицию, раз так хотите.

Пока Кошкин говорил, Шувалов смотрел на него хмуро, недоверчиво. Но слушал. Кошкин, признаться, сам не очень-то верил в то, что говорит. Нужно быть совершенно безумным и невероятно мстительным, чтобы и впрямь попытаться убить умирающего графа. Но Шувалов, видно, был все же слишком слаб, потому как зерно сомнений Кошкину, кажется, посеять удалось. Или Шувалов сделал вид, что удалось.

Как бы там ни было, он слабо махнул рукой:

— Поступай, как знаешь, Степан Егорыч… только в Зубцов, сделай милость, не катайся больше. Не за чем гусей дразнить.

— И не собирался, – заверил Кошкин.

Был у него другой план, не менее отчаянный.

К востоку от Зубцова, меньше, чем на полпути в Злотолесье, пробегал безымянный ручей, который Кошкин по-глупости принял за Волгу, проезжая здесь когда-то в первый раз. Но место было приметное. Еще с дороги виднелась полусгнившая и поросшая мхом поваленная сосна, служившая мостком через ручей, а дальше – поляна, широко раскинувшаяся среди хвойного леса. Поляна была пастбищем. Кошкин, явившись сюда поутру, в седьмом часу, еще издали увидел мальчишку-пастуха – тот, впрочем, тоже его увидел и предпочел погнать стадо поодаль, не мешая господину верхом на великолепной лошади.