Книга Пепел золотой птицы, страница 115 – Анастасия Логинова

— Была… – подтвердил Шувалов, – отозвалась на мое письмо, приехала. Простить простила. Говорит, зла и не держала никогда. Вот бывает же: я ей козни строил, извести мечтал, а она сама хлестче любого палача себя поедом ест. До сих пор. И за Павла, и за отца своего, и за дитенка мертвого. Лучший палач человеку – он сам. Оттого и не осталась тебя ждать. И меня упросила не говорить, будто здесь была. Мол, не хочет еще и тебе жизнь покалечить. Не знаю, куда после уехала: у нее мать ведь под конец жизни в монахини ушла, может, и она в монастырь удумала… Я оттого тебе все это говорю, Степан Егорыч, что еще не поздно, наверное. Поедешь к ней?

Кошкин мотнул головой – резко, еще и не подумав толком.

Знал, что поедет. Конечно, поедет. Не удержится ни за что оттого, чтобы глаза ее еще хоть раз увидеть.

Однако горячая обида – что сбежала от него снова, что не дождалась да не поговорила – заставила ответить графу совсем другое.

— Не до того сейчас, – жестоко ответил Кошкин. – Едва оклемаюсь, к Тарнавским нужно поспешить. Меня ведь из-за Татьяны застрелить хотели. А могли и ребенка ранить… я этого так не оставлю. Да и Татьяне вполне реальная опасность грозит – каждая минут дорога. Сапожников нынче днем обещался приехать – с ним вместе в Зубцов и вернусь. А Светлана… – Кошкин до боли сжал челюсти, – она ведь опять уехала. Даже письма не оставила. Обо мне она знает все, о моих к ней чувствах тоже. А значит, решение только за ней. Пусть сама сперва определится, чего хочет.

И снова Шувалов смотрел на него разочарованно и качал головой. Хоть бы разок его одобрение заслужить… А впрочем, Кошкин давно уж к этому не стремился, и что о нем думает Шувалов, было ему, по большему счету, все равно.

— Не до того ему… – осуждающе проворчал Шувалов, – ну гляди. Ошибки-то многие исправить можно, покуда жив – но не все.

Но Кошкин обсуждать это больше был не намерен. Услышал он и так довольно, и теперь надо было хотя бы привести в порядок мысли.

Рассудил лишь, что, если Светлана и впрямь думала о постриге в монахини, значит, ее развод Синод все-таки одобрил.

Тем более это вероятно, раз в Европу ее муж уехал один, без нее.

Однако, если вместо брака людского она надумала податься в христовы невесты – то кто он такой, чтобы мешать? Хотела бы, чтоб он ей помешал – была бы нынче здесь…

— Платон Алексеевич, я вас о другом спросить хотел, – Кошкин решительно увел разговор в сторону и даже показательно небрежно, изо всех сил изображая, будто ему дела нет до Светланы, вернулся к завтраку. – Вы прежде говорили, что приятельствовали когда-то с Иваном Громовым. Так неужели, когда его дочь пропала пятнадцать лет назад, он к вам за советом да помощью не обратился?

— Отчего же не обратился? – пожал плечами Шувалов. – Давно это было, но, помню, он даже в Петербург нарочно приезжал ко мне на аудиенцию. Самому-то мне не с руки было следствие вести, это по другому ведомству все же… Я и посоветовал ему нужного человека. Не из полиции, правда. Это уж Громов сам не хотел до официоза доводить. Опасался, что Татьяна во что-то неприглядное ввязалась. А раз так, то официальное следствие и ее имя окончательно погубило б, и его собственное. А Громову еще торговлю вести. Да и младшая дочь подрастает. Словом, кого-то из полицейских агентов я ему насоветовал. Уж не помню кого, за давностью лет. И подробностей не знаю, потому как более Громов ко мне с тем вопросом не обращался. Да как будто и помогло ведь расследование: нашлась Татьяна.