Книга Пепел золотой птицы, страница 111 – Анастасия Логинова

Куда яснее, чем солнце, Кошкин видел перед собой глаза Светланы, ее лицо и губы. Ее поцелуй, давший ему хоть немного воздуха. Ее руки, казавшиеся такими хрупкими – они-то и вытащили его из воды на поверхность. Там, на берегу близь Волги, Кошкин как будто ненадолго пришел в сознание – успел убедиться, что Светлана ему не мерещится. А после снова провалился в забытье. Накатила тьма, вязкая, беспросветная и холодная, как воды Волги.

То ли одно мгновение, то ли вечность Кошкин боролся с этой тьмой, ведомый одной целью – увидеть перед собой хоть ненадолго, хоть еще раз глаза Светланы. И ему удавалось это несколько раз. Он ненадолго приходил в себя в своей комнате в доме Шувалова, а Светлана была рядом и крепко держала его за руку. Молилась. Кошкин жил с нею, как с женой, целый год – и никогда раньше не видел, чтобы она молилась.

В этот раз, однако, все было иначе. Тьма в сознании рассеялась, уступив место тьме в комнате – но никто Кошкина за руку не держал. Хотя именно теперь у него нашлись силы пошевелить сперва пальцами, а потом и головой, чтобы повернуться к окну. Стояла ночь, удивительно звездная. На тумбе подле кровати едва тлела газовая лампа. В углу комнаты, на креслах, спал, шумно переводя дыхание, граф Шувалов.

Вот уж как чудно все обернулось…

Но тревожить Платона Алексеевича Кошкин не решился.

Сознание его более не покидало. Напротив, стало проясняться, подкидывая воспоминания не только о недавних снах, но и о реальности. Еще через время он подумал, что может попытаться встать на ноги. Удалось.

Тело слушалось плохо, накатывала тошнота, каждый шаг давался через силу, а в голове был туман. И все же Кошкин, стараясь вести себя потише да не разбудить графа, добрался до стола с умывальными принадлежностями. Напился от души и освежил лицо. Стало куда легче. Подумалось, что Светлана, должно быть, ему все же провиделась. Уж кого-кого, а ее Шувалов бы точно и на порог своего дома не пустил.

Сделал еще несколько шагов за дверь. Здесь, в передней комнате, спал на узкой оттоманке тот паренек – Афанасий. На этот раз, не став деликатничать, Кошкин разбудил его – позвал по имени. Парень тотчас подскочил на месте, обрадовался:

— Никак в себя пришли! Да что вы сразу на ноги, ваше благородие! Сонетку б дернули – я мигом бы прибежал!

— Хватит, належался… – хрипло, через силу проговорил Кошкин. – Сколько времени прошло?

— Третьи сутки уж, ваше благородие… доктор-то Сапожников приезжал, говорил, мол, к худшему готовьтесь. Он и сегодня опять обещался быть. И батюшку из Зубцова говорил, привезет.

— Скорый какой… – хмыкнул Кошкин. Спросил главное: – Егорка где?

— Спит, ваше благородие. А то весь день накануне при вас сидел неотрывно. Жив и здоров мальчишка – не задело его выстрелом-то, слава богу.

Кошкин только теперь и смог выдохнуть хоть сколько-нибудь расслабленно. Выстрел он помнил – тяжелый раскатистый, как от охотничьего ружья. Однако ран у него не имелось, кроме расцарапанного лица, ушибов да ссадин по всему телу и ноющих ребер. И до сего момента Кошкин даже думать боялся, что пулей все-таки кого-то задело… Однако натерпелся Егорка непосильно много. И тотчас накатила холодая ярость: Кошкин решил, что из-под земли найдет того, кто сделал выстрел. Чего бы это ему ни стоило.