Книга Победа офицера, страница 84 – Аня Истомина

Когда анестезия действует, и я вскрываю брюшную полость, мои худшие опасения подтверждаются. Внутри много темной крови, но проблема не только в лопнувшей кисте.

— Перекрут правых придатков, – констатирую, аккуратно выводя яичник в рану. – Ткани синюшные, начался некроз. Будем удалять. Зажим.

Вика замирает с инструментом в руке. Ее глаза расширяются.

— Юр... – шепчет она, нарушая субординацию. – Может, попробуем спасти? Развернем, подождем, вдруг порозовеет?

— Тут нечему розоветь. Это мертвая ткань, – качаю головой и протягиваю руку. – Зажим.

— Но тут же огромный риск спаечного процесса! – не унимается Беда, и я слышу, как ее голос дрожит от подступающих слез. – Вдруг вторая труба станет непроходимой? Мы же лишим ее шанса...

— Вика, – цежу сквозь зубы, глядя в покрасневшие глаза моей Беды. – Давай без самодеятельности. Мы не будем рисковать жизнью пациента ради призрачных шансов. Если оставим некроз, получим перитонит и сепсис. Дай мне зажим.

Мы несколько секунд играем в гляделки, но Вика все же послушно вкладывает зажим мне в ладонь. Успеваю заметить, как дрожат ее пальцы. Ей нельзя здесь находиться.

— Вика, – уже мягче произношу, зажимая трубу и поднимая взгляд от раны. – Посмотри на меня.

Она поднимает блестящие от слез глаза.

— Иди отдыхай, – спокойно приказываю. – Медсестра мне доассистирует.

Вика судорожно сглатывает и кивает.

Скинув окровавленные перчатки в таз, быстро выходит из операционной.

Операция занимает чуть больше часа. Мы вычищаем брюшную полость, удаляем омертвевшие придатки и ставим дренаж. Всё проходит штатно, без осложнений. Убедившись, что Иру благополучно переложили на каталку и отправили в палату интенсивной терапии под наблюдение, выхожу на свежий воздух.

На улице уже сгущаются вечерние сумерки.

Первым делом бросаю взгляд на курилку. Как я и думал, Вика там. Из-за куста сирени виднеется ее лохматый пучок и легкая сизая дымка.

Молча захожу в беседку. Беда сидит на лавке, поджав под себя одну ногу, и курит, задумчиво глядя куда-то на розовеющий горизонт. Сажусь рядом с ней, забираю из ее пальцев уже явно не первую сигарету, делаю глубокую затяжку и, выдохнув дым, просто крепко обнимаю Вику за плечи, притягивая к себе.

Она не сопротивляется. Со вздохом роняет голову мне на грудь, утыкаясь носом в китель.

— Прости, что выставил тебя за дверь, – негромко прошу ее, успокаивающе поглаживая по плечу. – Но все-таки хирургам категорически нельзя оперировать близких людей. Начинаешь пытаться спасти то, что спасать нельзя, хочешь сделать «по максимуму хорошо», а в нашей профессии это часто значит сделать только хуже.

— Я знаю, – глухо отзывается Беда, не поднимая головы. – Я прекрасно видела некроз и сама бы не стала сохранять Ире такой яичник. Просто... мне хотелось верить, что хотя бы тебе это по силам и ты сможешь сотворить чудо. Я расстроилась, когда поняла, что нет.

Тяжело вздыхаю.

— К сожалению, я не всесилен. Но зато, – наигранно весело хмыкаю, – у Иры останется ювелирный, совершенно незаметный шов. Гораздо лучше и аккуратнее, чем если бы ее зашивала ты.

Вика беззлобно усмехается, и напряжение в ее плечах немного спадает.

— Ира уже очень давно хочет ребенка... – шмыгнув носом, шепотом делится она со мной секретом подруги. – Это так страшно. Жить, строить планы, а потом в одночасье на пятьдесят процентов лишиться возможности стать матерью.