Книга Влюбленная. Гордая. Одинокая, страница 27 – Елена Левашова

Я опасливо озираюсь по сторонам, боясь, что мою тайну услышат обитатели этого дома, и начинаю тихонько говорить.

— Ну ладно… Перед запеканкой я бессильна. Что ты хочешь знать? Я отказалась от его букетов, – пыхчу, как паровоз.

— Отказалась от ег-о-о буке-е-етов, – передразнивает меня Алиса. – Мне все интересно! Какие цветы, что было написано в записке? – загибает пальчики Лиса, обиженно поджимая губы. – «Какое платье было у невесты? Белое». Так и ты…

— В понедельник были белые розы. Курьер зачем-то сказал, что их тридцать девять штук. На длинных стеблях без шипов. Так достаточно подробно?

— О да… – Алиса садится на пол по-турецки и слушает, делая вид, что протирает книги от пыли.

— Во вторник принесли голландские тюльпаны, в среду – цветочную композицию в большой корзине, в четверг… – вздыхаю и перевожу взгляд вниз, на витиеватый узор ковра, – орхидеи.

— Правильно сделала, что не взяла, – уверенно шепчет Алиса, ободряюще сжимая мою кисть. – Так что же было в записках?

Мой плутоватый взгляд не укрывается от подруги. Сердечко трепыхается в груди, как пойманная в сачок бабочка, когда я вспоминаю о записке. Рассудок превращается в дым и покидает тело, оставляя его в рабстве у чувств.

— Честное слово, я не хотела ее брать. Курьер забрал цветы и случайно обронил записку возле лифта, – сглатываю горький ком в горле. Могу ли я надеяться на его искренность? Я даже на секунду боюсь поверить…

— Люба!

— Всего два слова: «Прости меня»…

* * *

Я отыскиваю в цветочной корзине своих эмоций счастье. Ворошу пальцами бутоны грусти и слабости, вырываю колючки обиды и самоуничижения, ласково приглаживаю пальцами нежные лепестки благодарности и жизнелюбия. «Я счастлива!» – твержу отражению в зеркале и улыбаюсь симпатичной рыжей девчонке, с интересом глядящей из него.

Александра Георгиевна, дай бог ей здоровья, словно почувствовав мои напряжение и скованность, предложила разговоры по душам. Мы пьем кофе из белых фарфоровых чашек, слушаем песни Элтона Джона, играем в карты, а потом она замолкает и глубоко затягивается сигаретой Chapman, мгновенно погрузив комнату в облачко сизого дыма.

Скидывает с узловатых ног туфли и ложится на скрипучую софу, словно я не рядом. Растягивается поудобнее и, стряхнув золу в пепельницу из прозрачного стекла, бормочет:

— Никогда нельзя любить кого-то сильнее, чем себя, Любаша. Самая большая любовь твоей жизни – к себе. Поняла, детка?

— Да, – неуверенно киваю я.

От взгляда Савской мне хочется провалиться сквозь землю или рассыпаться на атомы, он проникает лазерным лучом в самое сердце, высвечивая мои истинные мысли. А «да» ли там? Люблю ли я себя или ответ – вежливая отмашка? Молчанием Александра Георгиевна пробуждает ото сна мою осознанность, сверлит взглядом, пока я не повторяю:

— Да! Я люблю себя больше, чем кого-либо.

— Ты сильная, детка, что бы ты ни говорила, – знакомым жестом Савская ослабляет воротничок-стойку изысканной шелковой блузки и, смяв окурок в пепельнице, поднимается с дивана. – А знаешь, Любаша, как поступает любящий себя человек?

— Как?

— Он не равняется на других и прощает себя за ошибки.

Прощает себя… А я ненавижу себя за слабость перед ним! Ковыряю незаживающую рану, испытывая почти маниакальное стремление купаться в чувстве вины.