Книга Развод по правилам и без, страница 73 – Лана Ривера

Кафе пахнет дешёвым кофе и влажными пальто. Я сажусь у окна, заказываю зелёный чай, но даже не притрагиваюсь к нему. Пальцы дрожат, и я прячу их под стол, сжимаю в кулаки. Смотрю на дверь. Минуты не текут — ониползут, как этот туман за стеклом, обволакивают меня, мешают дышать.

9:50. Я считаю вдохи. Вдох — выдох. Дверь не открывается.

9:55. Музыка в кафе слишком громкая — какой-то джаз с назойливым саксофоном, и каждый звук врезается в висок. Я чувствую, как под рёбрами разрастается холод — не страх, азнание. Она не придёт.

10:00. Я пишу сообщение: «Я на месте. Вы идёте?» — и смотрю на экран, пока буквы не начинают плыть. Ответа нет. Через минуту звоню — гудки, и после третьего голосовая почта. Её голос звучит чуждо, механически, и я нажимаю отбой, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

Не паниковать. Я закрываю глаза на секунду, и внутри меня вместо страха поднимается другая волна — холодная, трезвая, почти хищная сосредоточенность. Действуй.

Я выхожу из кафе, и сырость снова хватает меня за лицо, оседает на ресницах. Пересекаю дорогу, сажусь в машину к Веронике, и дверь захлопывается с глухим, окончательным стуком.

— Её нет, — говорю я. Голос звучит ровно, но я слышу, как в нём вибрирует что-то острое. — Она не пришла. И не отвечает.

Вероника смотрит на меня, и я вижу, как её лицо за секунду становится старше, жёстче, словно маска спадает.

— Что будем делать?

— Я поеду к ней домой, — говорю я, и каждое слово весит тонну. — У меня есть адрес. Она обещала документы. Если она передумала — я хочу это знать. Если нет…

Я не договариваю. В машине тишина, и я слышу, как тикают часы на панели.

— Я поеду с тобой, — говорит Вероника, но в её голосе нет вопроса — утверждение.

— Нет, — отрезаю я. — Оставайся здесь. Полчаса. Если я не выйду через полчаса — звони в полицию. И Александру.

Она сжимает руль, и я вижу, как побелели костяшки её пальцев. Но она кивает.

— Будь осторожна.

Я выхожу из машины, и воздух снова окутывает меня — влажный, тяжёлый, с привкусом старого железа и прелых листьев.

Дом Марии стоит на окраине, пятиэтажная коробка с облупившейся краской и запахом сырости, который чувствуется ещё на улице. Подъезд встречает меня полумраком. Лампочка на лестнице мигает — свет вспыхивал и гас. Вспышка. Тьма. Вспышка. Тьма. Я считала шаги в такт этой агонии. Раз, два, три — темнота, четыре, пять — снова белая боль в глазах. На третьем этаже я нахожу её дверь. Звоню — и тишина, такая плотная, что она давит на барабанные перепонки. Жму ещё раз, настойчивее, и слышу, как внутри что-то падает. Или не падает — мне кажется.

Ничего.

Я опускаю взгляд и вижу, что дверь приоткрыта. Щель в полсантиметра — её почти не видно в этом тусклом свете, но я чувствую сквозняк, холодный, липкий, выползающий изнутри. Кладу ладонь на ручку, и металл леденит кожу. Толкаю — и дверь открывается.

Внутри пахнет кислым, затхлым, чем-то сладковатым, что оседает на нёбе. Шторы задёрнуты, и комнату заполняет серый, болезненный полумрак, в котором предметы теряют очертания — диван, стол, чей-то силуэт у стены. Я делаю шаг вперёд, и половица скрипит так громко, что звук режет уши.

Мария сидит на полу. Она в той же одежде, что и вчера — мятая блузка, волосы спутаны. Глаза красные, как будто она не моргала несколько часов, и на коленях у неё смятая бумага. Она смотрит на меня, но не видит — взгляд сквозь, в пустоту.