Книга Болевой порог, страница 87 – Ольга Вечная

Сдаюсь.

— Ладно. Мальчик заявил, что его мама якобы говорит, будто мы нищие, потому что папа с нами не живет. А приходящий отец - не считается. Нормальный заходик, да?

— Может, и правда говорит так. Взрослые иногда тупее детей.

— Возможно. На что моя дочь... боже ты мой.

— Так.

— Ответила, что ее, по крайней мере, со школы встречают родные. А его не любит даже папин водитель, который нередко опаздывает. Мол, у родных явно есть дела поважнее. Что он не мажор, а ВИП-сирота. И сочинила считалку:

Ты ВИП-сирота,

Хуже дохлого кота!

Чтоб тебя весь класс любил,

Папа денег заплатил!

Морев засмеялся, я сквасила лицо, и он постарался успокоиться:

— Легко запоминается.

— Да, буквально с первого раза... Прекрати восхищаться, пожалуйста. Хуже всего, что считалку подхватил весь класс, теперь они ее скандируют хором все перемены, уже и другие классы выучили и кричат, когда этот бедный мальчик идет в столовую или на физру. Если верить его маме. Дошло до директора, меня сегодня на ковре полоскали больше часа как какую-то маргиналку.

Я осушаю бокал, Морев тут же наполняет его, бросает клубнику вместо льда. Он практически не пьет, так, для вида, и я не заставляю - ещё пьяного Морева мне не хватало.

— Бедняга. Эти тетки в образовании умеют вытянуть всю душу.

— Ещё как! - радуюсь я неожиданному сочувствию. - Мне до сих пор не простили, что я отказалась участвовать в родкомитете. Узнали, что занимаюсь финансами, и назначили без моего ведома. Да мне просто некогда! В классе и без меня организовался вполне приличный кружок безработных энтузиастов!

Ловлю себя на том, что воинственно размахиваю полупустым бокалом, и осекаюсь. Морев сидит напротив и явно потешается, что остужает пыл. Я беру себя в руки.

— Сорян, ударило в голову. И на будущее - чипсы так себе закуска.

— Ты голодная, что ли?

— В следующий раз было бы неплохо поесть нормально. А чипсы и клубнику оставь своим подружкам.

Он снова смеётся, и я отодвигаю бокал подальше, стакан с водой, напротив, двигаю ближе. Как же я устала, оказывается. Эмоции внутри кипят.

— В общем, я окончательно растерялась. Вот что мне делать теперь?

Поразмыслив, он спрашивает:

— Чего ты боишься? Давай начистоту.

— Больше всего - конечно, задавить Лизу, сделать ее молчаливой и удобной. - Мысленно добавляю: какой была я. - Но как не пропустить момент, когда бойкость превращается в жестокость? Там родители рвут и мечут, я заступилась за дочь, но как ей объяснить, что так делать нельзя? В плане, я объясняю, но она словно не понимает. И, кажется, - я понижаю голос, - она мне лжет.

— То есть ты боишься сделать из нее себя или меня.

— Не дай бог.

— Смотри. Если позволишь?...

— Давай уже, вещай свою точку зрения.

Он чуть подается вперед и начинает говорить спокойно и обстоятельно, словно доктор на приеме:

— Если Лиза знает, куда ударить побольнее, значит, она уже умеет это делать. Назад время не отмотать. Класс среагировал, потому что мальчик среагировал. Она попала. Вопрос нужно ставить следующим образом: насколько ей это понравилось.

— Какой ужас, - я хватаюсь за голову.

— Погоди. Нет смысла сейчас спрашивать, зачем она обозвала этого мальчика и обижаться, если соврет. А она соврет и отмажется, потому что неглупая. Дети в этом возрасте начинают осознавать, что их голова непрозрачная. Никто не читает мысли, даже родная мама. И начинают учиться лгать. Это норма. Нет смысла за это наказывать. Спроси у нее лучше, что она почувствовала, когда все засмеялись.