Книга Болевой порог, страница 61 – Ольга Вечная

И все же было без шансов перестать слушать.

Как и попросить ее, наконец, заткнуться.

Не могу сказать, что в те годы я не понимал, что делаю. Поэтому старался не возвращаться к происходящему даже мысленно. Я вообще редко вспоминаю свое детство, предпочитаю думать, что появился на свет уже хотя бы семнадцатилетним.

Вереница ее травм утаскивает в прошлое. Крючок за крючком, шаг за шагом, ниже и ниже. И мой упрямый голос:

— Давай ещё что-нибудь.

— Думаю, с меня пока достаточно. Давай будем спать уже.

Я выключаю свет, а она снова начинает говорить, и я опять слушаю.

— ....Ты спишь, Морев?

Повторяю ее последнюю фразу, чтобы не сомневалась.

— ...А теперь спишь?

— Всё ещё слушаю.

— ...Господи, я не могу остановиться. Какая жесть! Какая жесть!

— Если верить тебе, мое поведение фонило садизмом.

— Ты и есть садист. Конченый садист. А я явно спятила, раз продолжаю тебя провоцировать.

— ...После сотрясения тебе не помешает помощь хорошего невролога.

— Иди к черту, Морев.

— ...Соня, я не могу вспомнить, что писал что-то про тебя в подъезде.

Она молчит.

— Остальное - да. Не отказываюсь. Этого не было. Я понятия не имею, где ты жила. Соня?.. Дрыхнешь, что ли?

Приподнимаюсь на локте. Пережив вспышку боли и зло выдохнув сквозь зубы, свечу в ее сторону фонариком. Спит, кажется. Умаялась.

Начало шестого. Учитывая здравый смысл, да ещё и травмы, нам давно надо было обоим вырубиться. Скоро обход, хрен нас врач добудится.

Ошибка. Надо спать.

Вместо этого воспаленными от многочасовой боли глазами я смотрю на ее профиль. Бледную кожу, круги под глазами и на контрасте ярко-алые губы. Мелькает мысль: температура поднялась? Что если проглядели какой-то перелом, и он сейчас даст реакцию? В порядке бреда, но всё-таки.

Глаза слипаются.

Я медленно поднимаюсь и делаю несколько шагов к ее кровати. Касаюсь тыльной стороной ладони лба - прохладный. Почудилось, видимо. Утреннего света становится все больше, и я уже без помощи фонарика могу рассмотреть Соню как следует в расслабленном состоянии. А не в «боевой стойке», какую всегда занимает при мне.

Тонкие черты лица, большие глаза, ровный нос. Губы припухли, видимо, из-за долгого разговора, поэтому издалека показались воспаленными.

Смотрю дольше, чем следовало бы.

Я прекрасно помню свое к ней отношение - как шкалило раздражение. Бесило все.

Как она поднимала руку на уроках.

Как улыбалась учителям.

Как отвечала правильно.

И видимо как... дышала.

Смотрю на нее и вытаскиваю на свет из самых темных отсеков памяти вспышку за вспышкой. Вновь проверяю температуру, по крайней мере так объясняю себе следующее касание к щеке.

А когда отвожу руку, останавливаюсь: моя рука над ее, невольно сравниваю размеры. В детстве я никогда не считал себя крупным и сильным. Напротив. Класса до девятого вообще болтался на физре в конце списка по росту, потом как-то резко за пару лет вытянулся.

Соня мелкая.

Я помню, как она пыталась драться со мной, как я выкручивал ее руку приемом, которому научил меня брат. Я знал, как это больно. Внутри все кипело, когда я это делал.

Моя ладонь накрывает ее почти целиком и кажется огромной.

Ее ключицы выпирают. Тонкую шею, кажется, могу обхватить одной рукой. Я пытаюсь вообразить, что причиняю ей зло сейчас. Я пытаюсь перенести события тех дней на сейчас.