Книга Болевой порог, страница 40 – Ольга Вечная

— Софи. Теперь только так. Софи Максимовна.

Наконец, опускаю дочку на пол, присаживаюсь и пытаюсь снять с нее вонючую каску.

— Ну мама-а-а, оставь, - тянет она недовольно, но тихо. Чувствует все же, что ситуация накалена, и мое сердце снова сжимается. Больше всего на свете я хочу для нее беззаботного детства. Степан, я тебя лишу родительских прав, но сначала нужно закончить здесь.

Не получается справиться с заевшим замком.

— Она тебе огромная, вреда больше, чем пользы, - объясняю с улыбкой, хотя внутри дыра бездонная, где все детские страхи разом плачут от нахлынувшей боли.

— Чай с мятой? - раздается в тишине его голос. - Я заварю, и мы поговорим.

— Я уже поела, - отвечаю с той же улыбкой для дочки и бросаю в него очередной острый взгляд.

Узел никак не поддается. Я едва ноготь не ломаю. Да что же это такое.

— Давай помогу, - делает несколько шагов.

— Не подходи!

Останавливается. Я, наконец, стягиваю с нее каску, одноразовую шапочку и кладу все это на диван. Ещё раз внимательно оглядываю дочку, но повреждений не замечаю.

— Ты плакала, калачик?

Сердце в крошево. Если из-за Морева, я его убью. Хотя бы попытаюсь.

Лиза быстро качает головой. Оглядывается на Морева и вздыхает:

— Немного, когда заблудилась. Я забыла, на каком этаже твой кабинет, и растерялась.

— Моя девочка, - снова обнимаю ее. - Мы сейчас пойдем в кафе, пообедаем, потом за вещами и на танцы. Идет?

— Надо поговорить. Не сейчас и лучше не на рабочем месте. - Он усаживается в кресло и смотрит на меня очень сдержанно. Как на то, что ненавидишь и презираешь, но вынужден общаться.

— Я не останусь здесь работать.

— Это мы тоже обсудим.

— Нечего обсуждать.

— Тогда я буду вынужден написать антирекомендации.

Смешно!

— Не сомневаюсь даже, что именно этим ты займешься.

И шепчу одними губами: да пошел ты на хуй.

— Пойдем, Лиз.

— Идем, мам!

Мы направляемся к выходу, Лиза подскоками, я - на негнущихся ногах, прямая, словно спицу проглотила.

— Пока! - произносит Морев.

Лиза вдруг разворачивается и устремляется к нему. Ахаю! Не успеваю ухватить ее. Дочка протягивает руку:

— Пока, Захар! Спасибо за самое лучшее в моей жизни какао!

Мне восемь, я в новом классе раздаю конвертики с приглашениями на свой день рождения в пиццерию. Целую неделю мы с мамой рисовали на них ежиков и клеили наклейки.

— Захар, приходи на мой день рождения в субботу! Я буду очень рада тебя видеть! Будет пицца, сок и тортик! И ещё, может быть, пиньята с конфетами!

Она такая простая и искренняя девочка, даже не представляет, сколько зла на свете, что у меня сердце кровью обливается.

Не знаю, о чем он думает, но почему-то щурится. В ответ я медленно качаю головой. Только попробуй.

Только, мать твою, тронь ее. Я тебя уничтожу, не знаю как, но сделаю это. Он отвечает мне знакомой полуулыбочкой.

Но на рукопожатие Лизы не отвечает.

— Давай лучше кулачок.

Сжимает пальцы, и Лиза ударяет по его кулаку своим крошечным. Я снова качаю головой и, подняв с пола пальто и сумку, вывожу дочку в коридор, закрываю, наконец, дверь.

И, кажется, впервые, как зашла в ординаторскую, делаю вдох полной грудью. Затылок ломит, в ушах шумит, подташнивает от напряжения.

Мир дважды перевернулся, как увидела его рядом с ней. Когда увидела в Лизе себя и отчетливо вспомнила, что чувствовала в ее возрасте. Но не заплакала. Не убежала. Обалдеть, я даже послала его.