Онлайн книга «Несбывшаяся жизнь. Книга 2»
|
Утешали, что в кубатуре потерь не будет, да и все новое, чистое, светлое. Стеклопакеты, а не дряхлые рассыпающиеся рамы. А лоджии в шесть метров, а современные большущие кухни! Словом, красота, да и только. А воздух, воздух! «Чем вы здесь, в центре, дышите? Что с вашими легкими?» Можно подумать, кого-то заботили их легкие! Ясное дело, благодетели. На собрания-митинги приезжали и с той стороны: наглые, напористые, уверенные в себе. Убеждали, что всех осчастливят. Им не верили, но раж и накал постепенно спадал. Люди смотрели на этих новых – ухоженных, гладких, в шикарно сидящих костюмах, туфлях лоснящейся кожи, с элегантными портфелями, – ловили носами запахи и потихоньку сникали… На гладких лицах была отпечатана непобеди– мость. И активность постепенно падала, накал страстей гас, и, казалось, люди начинали свыкаться с этой невозможной мыслью: проститься с центром. Уйти из самого сердца Москвы, где прожита жизнь, где уходили старики и рождались дети, где каждый камень и каждый выступ, каждое дерево – вся жизнь, вся, вся! А что теперь? На выселки, на задворки, к черту на кулички, с видом на Кольцевую и какой-то там лес?.. — Да господи не приведи, на черта нам лес! Не дай дожить, – голосили старухи. Одна и вправду померла, но как докажешь, что доконали, когда ей было-то сто лет в обед… И вообще, старая истина: с властью не спорят. На фоне всеобщего «счастья» Лиза поехала смотреть дом по предложенному адресу. Адрес-то дали, а толку, блуждала часа полтора: дома как близнецы, грязь по колено – и откуда? На улице-то сухо. «Хорошо, что сообразила надеть резиновые. Клава, умница, подсказала». Ознакомительная поездка радости не принесла, а вот тоски добавила. Никто не спорит – квартиры хорошие. И с кухней не обманули, и лес рядом, а за лесом поле, простор. Только зачем ей поле, зачем этот лес и этот простор? И все чужое, чужое, незнакомое, не ее, и тоскливо да больно так, что сжимается сердце… И в очередной раз рушилась карьера. Летела в тартарары история с долгожданным заведованием: разве наездишься с этих краев? Это исключалось. А что оставалось? Новая, только отстроенная красавица-поликлиника, глаза б на нее не смотрели, в придачу с новыми коллегами и больными. С возрастом новое и неизвестное начало пугать. Да и прикипела она к старому, так прикипела – не оторвать. Выходило, менялась вся жизнь – вся от начала до конца. Все, что было любимым и понятным, что казалось вечным, незыблемым, постоянным. Навсегда с ней будет Главпочтамт, и чайная-пагода, и Дом фарфора, и здание архитектурного института, и дом страхового общества Россия, и усадьба Черткова, и книжный. И Детский мир в десяти минутах, и Сороковой гастроном. И старая школа, и поликлиника, и станция метро, где все ступеньки – наизусть (у этой выбоина с краю слева, у той посередине, аккурат посередине, как будто тщательно вымерили). И Чистые пруды, и деревянный домик на воде – пристанище местных лебедей. И «Современник», куда никогда не достать билеты. И переулки, по которым бегали в детстве, а потом чинно шли в зрелости: эти Кривоколенный, Бобров, Милютинский, Архангельский – знакомые, как собственный двор… Не горе, конечно, и не трагедия, а все-таки драма… «Эмиграция», – сказала Мария. И вправду эмиграция. Или в эмиграции еще больнее? |