Книга Несбывшаяся жизнь. Книга 2, страница 67 – Мария Метлицкая

В общем, не было волшебной истории любви в ее жизни. Ни одной.

А что она умница и красавица, Лиза знала. Не знала только, где такое добро принимают – ставят оценку и ценник вешают.

«Ну и чего ты разнюнилась? Тебе, милая, не привыкать. Вперед, в бой, на поле брани! Ты же у нас боец, Лиза?

Да и куда ты, милая, денешься? Перед такими, как ты, дверцы авто не открывают и роскошными букетами не забрасывают. Тебя видно сразу: трудяга, борец, все сама. Таким, как ты, ничего с неба не падает. Такие стоят до конца. Выходит, сама виновата?»

Вспомнила, какие цветы дарил Дымчик.

Смешные, неожиданные, им же составленные букеты. Из камышей, из нежного ковыля, волной колыхавшегося от самого слабого ветерка. Из васильков с головастыми садовыми ромашками. Короткие букеты из толстых мясистых листьев бадана с нежно-розовыми стрелками цветка. А осенью – высоченную охапку из ничтожного, сорнячного золотарника – осенней мимозы… Но как они смотрелись в напольной вазе! Или приносил срезанную зеленоватую гортензию: нежную, кружевную, стоявшую всю зиму. Зимой же таскал сосновые, с шишками, ароматные до невозможности ветки.

Не из жадности: Димка был щедрым и денег у него было навалом. Он ненавидел банальность. Нести любимой пролетарские красные гвоздики или банально-избитые розы? Не комильфо, не его вариант.

Да, не банально. Куда делся тот небанальный Дымчик, презирающий пошлость? И как нетривиальный во всех смыслах Дымчик превратился в сплошную обыкновенность?

Цветы дарил и деревенский кавалер Лешка: огромные неподъемные букеты полевых ромашек, васильков, иван-чая, люпинов, охапки черемухи и сирени… Девать их было некуда – клумбы, а не букеты.

Корнеевский цветов не дарил, он был скуповат. Тогда, в разгар их романа, Лиза этого не замечала – ей было все равно. А после вдруг вспомнилось. Цветов не было, только мелкие, незначительные, как бы случайно прихваченные по дороге сувенирчики: серебряное колечко змейкой (Лиза его не носила), коробка арабских духов (Лиза ими не душилась). Зато были книги. Старый томик Ахматовой, купленный на барахолке, и зеленый том Булгакова, который Лиза целовала от счастья.

«Все, хватит, остановись. Вечер воспоминаний закончился. Живем сегодняшним днем, сиюминутной насущной реальностью».

Надо жить, что бы ни случилось. А у нее вообще ничего ужасного не случилось! Никакой трагедии – так, полудрама.

Лиза вытерла слезы, выпрямила спину и прибавила шагу.

Шла и тихо напевала:

А знаешь, все еще будет, Южный ветер еще подует, И весну еще наколдует, И память перелистает.

И встретиться нас заставит, И встретиться нас заставит…^[3]

«С кем встретиться, господи? – металось в голове. – Где? И – зачем?»

Но мысли о насущном быстро высушили слезы.

«Продукты в холодильнике есть, значит, в продуктовый не надо. Уже хорошо. А вот заскочить в Детский мир, глянуть, что там да как, что нового – вдруг повезет?»

Пеленки, пинетки, комбинезоны… Все опять, все по новой.

И Лиза припустила к знакомому розоватому зданию. А как вышла оттуда с парой ползунков, костюмчиком и шапочкой, радовалась, как девочка, получившая куклу. Сама удивилась. Домой летела как на крыльях: сейчас порадует своих!

Но радоваться отказались. Мария вздохнула, слегка пожала плечом и снова взялась за книжку. А неблагодарная дщерь хмыкнула, отвернулась и принялась жевать бутерброд. Даже в руки не взяла.