Книга Московский вальс, страница 39 – Мария Метлицкая

Алена хмыкнула и решительно взяла его под руку.

— Зеленый! – сказала она, кивнув на светофор. – Нам на ту сторону!

Матей в первый раз ел бублик.

— Впервые? – удивилась Алена. – Ты серьезно? И тебе никто не сказал?

Он рассеянно повел плечом:

— Да я и не спрашивал…

Бублики закусили мороженым, самым любимым – пломбиром в вафельном стаканчике, украшенным кремовой розочкой. Розочка и была самым вкусным.

— Ну, – спросила Алена, – а мороженое хотя бы ты пробовал? Или тоже не спрашивал?

Он улыбнулся:

— Вот здесь я большой специалист! Перепробовал все сорта, и это оказалось самым любимым!

«Надо же, совпали, – подумала Алена. – А вообще он все же немного чудной. Воспитанный, симпатичный, но странноватый».

И еще было очень приятно поговорить на родном языке.

Он был родом из Брно, чех по отцу и словак по матери. Отец ушел, когда Матею было два года. А еще два года спустя мать встретила человека, который и стал для Матея настоящим отцом. Родились еще двое детей – двойняшки Берта и Весна, и вскоре отчима перевели в Братиславу.

— Я их обожаю, – признался Матей и тут же смутился.

Алена всплеснула руками:

— А им, двойняшкам, ты подарки купил?

Матей медленно покачал головой.

— Ну вот, какой я болван! – с горечью сказал он. – Никому ничего не купил. Ни маме, ни папе, ни сестрам… Нет мне прощения!

— Прощения нет, зато есть время! – сказала Алена и решительно поднялась со скамейки. – Ну, вперед? У нас уйма дел! И, между прочим, «Детский мир»! Это главное!

Он странно посмотрел на нее, как будто впервые увидев. С каким-то удивлением, что ли… С уважением и благодарностью. Лицо его порозовело, а глаза засветились.

Алена хмыкнула и взяла его за руку.

— Троллейбус! Побежали?

Он кивнул, и они побежали.

Алена безнадежно бегала в телефонный автомат. Левки по-прежнему не было. Иногда трубку брал брат и сонным зевающим голосом лениво цедил:

— Нет его дома.

Но брат хотя бы спрашивал, что передать.

Если трубку брала мать, Алена тотчас нажимала отбой.

«Как же так, – думала она, – он же знает, что я уезжаю? Неужели нельзя позвонить и передать на вахту два слова?»

И страдала, и злилась, и без конца ревела, окончательно превратившись в заядлую плаксу, – вот уж не думала, что станет такой нюней и истеричкой! И что истерики бывают и такие: без крика, топанья ногами, битья посуды и угроз покончить с собой.

Скорее бы домой! Уехать из этого города, забыть про него, забыть про все и всех, как будто ничего и не было.

Но понимала: не-воз-мож-но. Не получится. Да и как забыть эти три года, как вымарать институт, Маринку, Луцку, общагу, Ленинский проспект, Красную площадь, переулочки любимого Арбата, любимое Замоскворечье, Пушкинский, зал Чайковского, «Современник»?

Марина хмуро, исподлобья разглядывала ее. Жалости во взгляде не было, одно осуждение и брезгливость. Марина презирала ее – разбитую, заплаканную, униженную.

— Сломать бы все автоматы в радиусе двух километров, – усмехаясь, буркнула она и тут же вздохнула. – Хотя это тебя, к сожалению, не спасет! Ты поползешь по-пластунски, но доберешься до желанной цели. И никто тебя не остановит! Потому что остановить тебя может только здравый смысл. А у тебя его, к сожалению, нет.

Алена молча лежала, отвернувшись к стене.

— Про гордость я не говорю, – хмыкнула Марина. – Потому что ненавижу речевки про девичью гордость. Но уважение, Алена! Уважение к себе! Из-за кого, милая? Да нет, я понимаю… Первый мужчина. Но чтобы позволить настолько себя втоптать? Так бегать за ним, такое терпеть? И, главное – не видеть! – повысила голос Марина, – не видеть, что он из себя представляет! Ладно бы был, ну не знаю… Какой-нибудь красавец, умница, богач. Вот правда, Аленка! Киноактер, например. Спортсмен, писатель! Что-то яркое и значимое, а не это не пойми что!