Книга Московский вальс, страница 35 – Мария Метлицкая

— А почему бы и нет? Я люблю Москву, мне здесь нравится… – Она растерялась и замолчала: кажется, аргументы кончились.

Ну не вопить же сейчас о своей безумной любви, ради которой она готова на все! Ради него, Левки Царева – человека не очень хорошей, если честно, репутации, – она готова на все… Это было бы правдивей. Но он ненавидел признаки истеричной натуры, его коробили женские слезы и сопли. С ним было сложно. У него часто менялось настроение, никогда нельзя было знать, на что среагирует. За секунду он мог взбеситься и заорать, и тут же попросить прощения. На ровном – уж Алене казалось, что совершенно точно на ровном, – месте он мог сузить губы и надолго замолчать: на час, на три, на день, на неделю.

Мог просто сухо сказать:

— Не трогай меня. И вообще, оставь меня в покое.

Вот это, кстати, было самым обидным. Будто она бегала за ним, караулила, устраивала засады!

Алена научилась принимать его странные отъезды. Свыклась с отсутствием объяснений. Она ему не жена, все так. Но… в глубине души вполне допускала, что даже если бы она была его женой (она или другая женщина), вряд ли он делился бы с ней чем-то, открывал свои тайны.

— Любимая поговорка: меньше знаешь – крепче спишь, – шутил Левка.

Кстати, с этим она была согласна! Алена и не требовала подробностей, зачем ей подробности? Мучило другое: раз он что-то скрывает, внезапно и неожиданно куда-то срывается, – значит, занимается чем-то запрещенным, криминальным… Тем, что карается.

* * *

— Ты удивишься, – вдруг сообщил ей Левка, – я восстановился в институте!

Сообщил небрежно, со смешком, будто над самим собой насмехаясь.

Алена обомлела, обрадовалась. Охала и ахала, прыгала вокруг, танцевала, смеялась. Светилась от счастья.

Он смотрел на нее с удивлением и легким пренебрежением, а потом сказал:

— Не понимаю, чего ты так радуешься? Это вообще для дела. И не придумывай себе всякие сказочки и глупости, все останется как было. И в институт ходить за ручку мы не будем, ты меня поняла?

Ну и пусть не за ручку. Зато теперь она могла видеть его каждый день! Пусть через день, ее это тоже устраивало. Видеть, говорить – вот что было главным! Он – снова студент, а это значит, забудет про свои дела-делишки, получит профессию и будет жить как все люди!

В голове мелькало: «А в этом есть и моя заслуга! Сколько я ему говорила, что нужно восстановиться, вернуться – ради будущего, ради нормальной жизни!»

Душа ликовала, Алена была счастлива.

Но… ничего не изменилось. Почти ничего. Нет, он иногда забегал, заскакивал в институт. Пил кофе в буфете, иногда играл в настольный теннис в рекреации, болтал со старшекурсниками, с преподавателями, и… Исчезал. Ни на каких лекциях и коллоквиумах замечен не был. Да и на экзаменах тоже. Но в его зачетке стояли вполне осязаемые четверки и тройки. Хвостов у студента Льва (в отличие от других, даже более прилежных) не было.

Однажды, сильно на что-то обидевшись, Алена резко высказалась.

Левка угрюмо посмотрел на нее.

— Со мной так не надо, – тихо, но твердо сказал он. – Никогда, поняла?

Алена испуганно кивнула.

Она и вправду поняла. С ним так нельзя. С другими можно, но не с ним. В их семье папа был бесспорным авторитетом. Ссоры случались, в какой семье не бывает ссор? Мама не кричала, но сухо и чеканно, ледяным тоном выставляла отцу претензии. Отец на это – так же тихо, чтобы не слышали дети, – оправдывался. Извиняться он не любил. Вскоре наступал мир, но несколько дней мама держала лицо и отвечала односложно. После серьезных ссор отец приходил домой с букетом цветов, коробкой пирожных, а то и приглашал маму в ресторан. И неизменно получал прощение.