Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Покупали раньше всего мало – в основном все сами делали. Даже одежку шили, у мамы прялка была, вязали тоже сами. Корову доили, сметану, простоквашу да масло делали. Хлеб пекли. Летом – лапти, зимой – валенки. Мы же были Бондари. Это не только фамилия, это ремесло. Бондарь – тот, кто корзины да бочки делал, тару всякую. Вот отец этим и занимался. Да и каждая из нас понемногу умела. У Варьки лучше всех получалось, у меня так себе. Вот сижу я и реву, слезы на стол роняю и не могу остановиться. Кажется мне, что день этот такой длинный… такой тяжкий, что вот-вот – и не вынести мне его, не вытащить на своих плечах. Дед подошел, приобнял: «Ну, будет, будет тебе, все-все, силы побереги. Давай спать ложиться. Утро вечера мудренее. А там, глядишь, и фашистяка этот помрет». И мне таким странным показалось дедово – «фашистяка», потому что ну какой из него фашист-то? «Спасибо тебе, – я лицом зареванным уткнулась в него, – что бы я без тебя делала?» «А, – он отмахнулся, – чего уж там. Не чужие, чай». Постелил мне на печи, а сам недалеко от солдата на лежанке пристроился «на всякий случай». На ночь дал мне кусок сахару, намочив его в травах, на спирту стоянных, да я с этим сахаром за щекой и уснула, не заметив как. Встали рано, затемно, я первым делом с печки к немцу: дышит – нет? Дышит. Ну и ладно. Я даже не поняла, обрадовалась я этому факту или наоборот. Дед Мирон тоже к нему подошел, лоб потрогал, горло пощупал: «Горячий, похворает еще, но жить будет». Тот лежит бледный, черные ресницы слиплись, потом глаза открыл – смотрит. Дед стал над ним, указал на меня: «Это внучка моя, Анька, – потом на себя, – а я – Мирон, ферштейн?» Солдат головой кивает. «А ты кто будешь и откудова? И где ваши? Далеко ли, много ли их?» Я перевела как сумела и тоже спросила, понял ли. По глазам увидела, что понял, но не говорит ни слова. «Тьфу ты, дурак! – разозлился дед Мирон. – Ну что с тобой делать! Значится, так, нам это знать надобно, чтоб понять – будут тебя искать али нет? Не придут ли к Нютке в дом за тобой и товарищем твоим? Так что давай, говори, как тут оказался. Ну и как звать-то тебя? Не Фрицем же! Так что или ты нам сейчас все рассказываешь, или мы тебя как есть – партизанам отволочем, там еще и не то расскажешь». Это переводить было уже не так просто, я старалась, путалась во временах, но, кажется, он меня понял. Во всяком случае разлепил пересохшие губы и хрипловато: «Анджей». «Анджей… Погодь… – опешил дед, – ты поляк, что ль?» И заговорил с ним по-польски, потому что сам он этот язык хорошо знал, у него мать была чистая полька, так что он с детства его слышал, да и нас помаленьку учил. Польский я знала лучше, чем немецкий. Солдат, разулыбавшись до ушей, тут же подхватил: «Наполовину поляк! Мама – польская еврейка. А отец – чистый поляк». «Надо же! – удивился дед. – Вот тебе и Фриц!» И я тоже рот разинула – так это неожиданно было. Он с Анджеем с того времени только по-польски и разговаривал. И тогда сказал: «Мы сейчас уйдем. Ты дома оставайся и сиди тихо. А как вернемся – я чердак разберу, там обретаться будешь. Коли сбежишь – туда тебе и дорога. Леса все равно не знаешь, с раной далеко не уйдешь, или звери на клыки подымут, или партизаны на штыки, так что знай. Рана у тебя не смертельная, но болеть еще будет, понял?» |