Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Опять вернулась – он переполз к дереву, оперся спиной, видно, пытался одной рукой бидон взять, попить, да не смог – развернул, молоко в снег и ушло. Бледный, белый, как тот снег, снова глядит на меня глазищами черными. Ну что ты будешь с ним делать! Сердце в клочья разрывается, вспомнила я, что там Люська мертвая в сенях! И Гай за будкой! И мама раненая! И снова вскинула на него винтовку. Но, чувствую, слезы душат изнутри, не могу выстрелить, и все тут! Пока он был далекой фигурой в прицеле – я и не задумывалась, нажала на курок, и все, а тут гляжу в глаза – и не могу. «Вставай! – прикрикнула на него. – Быстро!» Ругаюсь на себя внутри, мол, дура ты, Анька, беспросветная! Такая дура, что свет не видывал! А все равно помогаю ему встать. Потиху-помалу поднялся он, высоченный, как каланча. «Пошли! – я его здоровую руку себе на плечо положила. – Держись!» Ну и потопали мы. Медленно. Хоть бы дойти засветло. «Куда мы идем?» – голос у него чуть подхриповатый стал, то ли от холода, то ли от боли. «К деду», – отрезала я. А куда еще его было вести? Не домой же, к девчонкам маленьким! Глава 4 До деда дошли уж впотьмах, я его почти волоком на себе тащила. Совсем ослаб, да и, видать, замерз сильно. Первыми забрехали собаки, у деда их было две – Жулик и Куля. Тут и сам дед из-за деревьев неслышно объявился с ружьем. Я тут же залепетала: «Это я, дед Мирон, я, не стреляй». «Анька? Ты, что ли?!» – он поверить не мог. Солдат тот сухой щепкой в снег и повалился. «А это кто с тобой? Что это? – он разглядывал в сизых сумерках серую шинель. – Это что, немец?! Сдурела ты, Нютка, что ли?!» «В дом, деда, в дом пошли, – что-то мне стыдно стало, – все там обскажу. Хватай его, а то у меня уж сил нет». В дедовом доме пахло всегда вкусно – дымными поленьями, звериными шкурами, что на полу лежали, всякими терпкими травами, висевшими под потолком, мазями и еще чем-то неуловимым – теплым лесным духом. Дед любил чистоту и порядок, поэтому вещи обретались на своих местах. Он никогда не курил, как другие мужики, говорил, что сильно нюх отбивает, а нюх у него был будь здоров! Не хуже другого зверя! Затащили мы этого парня в дом, сгрузили на лавку. Тот уже был без сознания. «Рассказывай!» – потребовал дед Мирон. «Может, ты его посмотришь сперва? У него плечо раненое». А дед руки в бока упер и смотрит на меня исподлобья: «Рассказывай, Нютка, в чем дело, не то я его прирежу в два счета». Я знала, что он не шутит. И быстро начала рассказывать. Все как было – с того момента, как пошла Бурашку доить. И про Люську рассказала, и про маму раненую, и про то, как солдат этот меня в хлеву «не заметил», и про то, что автомата у него и не было, и про то, что это я его в плечо ранила. «Ранила? А че ж не убила? Ты ж меткая! – дед был раздосадован. – И что теперь нам делать?» Я молчала. Он качал головой: «Нютка-Нютка, дура-девка, что ж ты натворила-то? И партизанам его сейчас уже не отдашь – спросят, пошто в дом пустили? Отпустить – так не уйдет никуда, слабый больно. Убить если только…» «Дед… – я взмолилась, – деда! Он же… пожалел меня тогда. Я правду говорю, если бы не он, то меня б уж на свете не было!» «Ладно, – он подошел к парню, положил пальцы на шею, – сердечко-то трепыхается. Давай-ка разденем его. Да рассказывай, еще что было». |