Книга Судьба играет в куклы, страница 192 – Наталия Лирон

— А, – она тут же отмахивается, – даже не начинай.

— Ну ба… – говорю я, как в детстве.

— Я думала, ты мальчишек с собой сегодня приведешь, – она меняет тему.

Я вспоминаю, что мы договаривались, что я возьму с собой сыновей, но не получилось, да и мне хотелось сегодня поговорить с ней один на один.

— Ты хитрая, – говорю, невольно улыбаясь. – Завтра. Обещаю, завтра приведу. Сегодня мне хотелось самой. Есть разговор.

— Да? – оживляется она.

— Только увильнуть не удастся, доктор Якуб предлагает вентилятор, и я думаю, что стоит…

— Не стоит, – перебивает она меня довольно резко, – я все равно умру, – она спокойно смотрит мне в глаза, – и я знаю, что скоро. Мне девяносто четыре года, дорогая.

У меня сжимается сердце, когда я это слышу:

— Бабуль… а я? А как же я останусь без тебя?

Она поглаживает мне руку:

— Рано или поздно ты все одно останешься без меня. И я хочу, чтобы ты запомнила меня такой, какая я сейчас, а не беспомощной старухой на вентиляторе. Все заканчивается, милая, все. Никто не будет с тобой навечно. Даже самые близкие – кто-то все одно умрет первым, как Вася мой уж почти двадцать лет назад.

— Да, – мне тяжело это слышать, но я знаю, что она права.

Образ деда всплывает в памяти – его бессменная улыбка, то, как он умел едва заметно подмигивать и всегда оставался оптимистом, что бы ни случилось. Он умер очень быстро – на улице случился сердечный приступ, никто толком ничего и не понял.

— Так что не нужно вентилятора, – говорить долго ей тяжело, не хватает воздуха, поэтому она замолкает, пытаясь отдышаться.

Я даю ей кислородную маску.

Она берет ее в свою руку, держит сама, потом отнимает от лица:

— Так какое у тебя ко мне дело?

— Да вот, – я вспоминаю про листки, которые все еще держу в руке, – я тут сделала официальный генетический тест.

— Что? – бабушка замирает с маской в руке, взгляд становится резкий, настороженный. – Что это значит? Какой тест?

— Не волнуйся, – я замечаю ее напряжение, – вот, смотри, – даю ей очки и листочки в руки, – сейчас можно сделать, определяется по слюне. И в нем тебе пишут, откуда ты родом, сколько в тебе каких кровей, кто возможные родственники.

— И что? – настороженность не уходит с ее лица.

— Вот, – я показываю на диаграммы, – во мне есть белорусы, поляки, непонятно откуда взявшиеся литовцы, вот линия ашкеназов, это, конечно, от Анджея, так что видишь, сколько намешано.

— Покажи-покажи, – с облегчением выдыхает она, – ашкеназы? И литовцы с поляками? Литва и Польша – это точно наша линия, у моего-то дед Мирона мать была чистокровная полька. А Литва… так вся Беларусь раньше была Литвой, что тут удивительного.

Я вижу, как она улыбается, как ей становится легко от того, что есть официальное подтверждение моего родства с мамой и с маминым отцом, по совместительству дедом моих сыновей – Анджеем Ковальски.

Я знала, что где-то в глубине души бабушка сомневалась, несмотря на то, что давным-давно выяснила группу крови Анджея, все равно сомневалась. Но теперь… вот она, официальная бумага – ашкеназы да поляки с литовцами.

— Смотри-смотри, – говорю я, показывая на остальные листки, – тут можно почитать об истории, о территориальности…

— Это хорошо, – улыбается она, – это хорошо. Оставь мне, ладно, я потом почитаю.

Я чувствую, что она устала: