Книга Судьба играет в куклы, страница 101 – Наталия Лирон

Сегодня мы не поздно поужинали всем семейством, я помогла Денису с химией и засела за треклятую анатомию.

Дед на кухонном столе разложил глажку и утюжил себе рубашку – завтра он выходил первый день на работу после болезни. Радиоточка вещала какой-то концерт по заявкам, и он сделал музыку погромче.

Бабушка пришла в комнату, прикрыла дверь, чтобы было потише, и села рядом на кресло с книгой, потом посмотрела на меня раз, другой… Я оторвалась от учебников:

— Бабуль?

— Тебе много задали? – она заложила книгу календариком на этот год.

— А что? – насторожилась я.

— Ксюш, – она выдохнула, – если нужно учиться – просто скажи, потому что это важно, тогда поговорим завтра-послезавтра, но не стоит затягивать надолго.

— Э-э-э… ты о чем? – я ничего не поняла.

— Мне нужно закончить историю, – она встала, достала из глубин шкафа все ту же шкатулку, открыла ее и выложила на стол конверт. – Потому что вот это важно.

— Это письмо? – я глядела на белый прямоугольник. – От кого?

— Для того чтобы сказать от кого – нужно рассказывать все остальное, – она вздохнула, – и для того чтобы… – она подыскивала слова, – в общем, мне нужны будут твои решения.

— Мои? – я даже рот открыла. – Решения?

— Да, – кивнула бабушка, – поэтому и спрашиваю, когда и как скоро у тебя будет время поговорить?

— Сейчас, – я мгновенно отложила анатомию.

Бабуля улыбнулась, увидев любопытство, загоревшееся в моих глазах:

— Давай ты все-таки доделай домашнее задание, мужичье наше уляжется спать, тогда и поговорим.

— А мне как раз завтра ко второй паре, – я ничуть не лукавила, – так что можно посидеть подольше.

— Вот и отлично, – она снова взялась за книгу.

Конверт лежал рядом – печатной стороной вниз – и было непонятно, от кого это. И кому.

Анна 1944–1945

— Победа нас застала в Варшаве, – бабушка отхлебнула чай, – на самом деле бои еще шли. Вяло, конечно, но это не то, что девятого мая резко все прекратилось. Но уже все-все мы знали, что победили. Душа плясала.

Я тоже взяла чашку – мы принесли в комнату и чаек, и печенье, на круглый столик снова постелили вязанную крючком салфетку, поставили сахарницу и две кружки с блюдцами. Бабушка села в кресле, а я умостилась на стул, поджав по-турецки ноги и поставив локти на стол.

— Еще в госпитале наши пути с Василием разошлись – точнее как: он остался долечиваться, я выписалась раньше – и снова на фронт.

Тогда мы еще ни о чем таком не разговаривали и ничего друг другу не обещали. Просто когда я уже собралась – зашла к нему, а он лежит на койке бледный, заросший, в потолок глядит. Мне было неловко, и я не знала, что ему и как сказать, и от стеснения говорила слишком буднично:

«Ротный, – я не знала, как к нему обратиться, – я это… выписываюсь сегодня – и дальше воевать. Мне напарника нового прислали, кажись, уж дожидается. Ты это… поправляйся, что ли».

Санчасть у нас была наскоро скроенная, несколько больших палаток, друг с другом соединенных, с передвижной печкой посередке, пол – земля, плотно опилками усеянная, кровати одна к одной – людей много, и лежат на них солдатики, офицеры – все вместе. Смерть да боль различий не почитают, тут все равны – а главнокомандующий не генерал, а врач! Медсестрички все уставшие, замотанные, белыми пятнами носятся-мельтешат. Через койку, тихо подсвистывая, монотонно стонет темноволосый парень, раненный в живот. А рядом, несмотря на шум-гам и стоны, оглушительно храпит щуплый узбек.