Книга Помоги мне умереть, страница 148 – Наталия Лирон

Откровенно говоря, мне было страшно. После вчерашней истории с Даней разговаривать с младшим, который в больнице, мне было очень волнительно.

— Я знал.

— В смысле? – Я опешила.

— Ну, мам, такие вещи как-то знаешь, что ли, – он говорил тихо.

— Как ты это можешь знать? – Необъяснимая и неприятная дрожь поселилась внутри от его слов.

Он подыскивал слова:

— Тебе было очень плохо, я видел.

— Наблюдательный ты мой. – Я даже не знала, что на это ответить.

— Я же художник, – просто сказал он, – привык вглядываться. И замечать.

Помолчали.

— Как вы там?

— Как ты там?

Мы спросили друг друга одновременно. И коротко рассмеялись.

— Держимся, – ответила я, – Данька тоже старается. – Незачем ему знать всё.

— Держусь, – ответил он, – Таня хорошая. И симпатичная. Я скучаю по папе. Уже скучаю.

— Я… тоже, – слова дались трудно.

Впервые за эти сумасшедшие пару дней злость отступила и пришла тоска. Необъятная и огромная. И мне захотелось отодвинуть её подальше. Не сейчас, пожалуйста, не сейчас. Пусть лучше злость.

— Мам, я тебя люблю, – теплились в трубке его слова. Далёкие, родные.

— И я тебя очень люблю, – я не замечала, как слёзы резанули глаза и закапали по щекам, – и я тебя, сыночек. И поэтому ты должен выздороветь как можно скорее, слышишь?

— Я стараюсь.

— Тошнит тебя?

— Угу.

— Скоро будет легче, легче.

— Да, я помню.

Поговорив ещё пару минут о Тане, лекарствах и больнице, мы разъединились.

Выйдя из закоулков Лавры, я пошла дальше пешком. Ноги гудели, но садиться в транспорт совершенно не хотелось. Идя по мосту над Невой, я смотрела в тёмную воду – широкая река. Остановилась где-то посередине, взялась за перила и зажмурилась.

«Почему это всё со мной? За что? Что я такого сделала? Неужели несчастный адюльтер тянет на такие наказания?» Открыла глаза, посмотрела вдаль – где через лёгкую дымку вырисовывался железнодорожный мост, а за ним, я знала, отсюда не видный Володарский, будничный и простоватый.

Дорога под ногами подрагивала, вынося на себе многотонную тяжесть бегущих машин и трамваев. А внизу чернела Нева.

«Как же легко ты умер, Дима, как легко! Теперь ничего тебе не нужно ни решать, ни делать. Вот какой молодец!» Я снова старалась разозлить себя, потому что боль потери была неизбывнее и тяжелее.

«Потом, всё потом. Когда-нибудь потом».

Когда я дошла домой, день уже перевалил за середину, мне хотелось упасть в кровать и дрыхнуть без перерыва сутки кряду, но это было совершенно невозможно.

«Собраться. Собраться! Нужно собраться!»

Сейчас я уже пожалела, что шаталась по городу два с лишним часа вместо того, чтобы дома решать вопросы. Нужно организовать похороны, гроб, поминки, оповестить немногочисленных друзей и знакомых.

— М-мам, п-п-рости меня.

Как только я зашла на кухню, туда пришёл Данила.

— Ничего, ты как себя… – я заметила повязку у него на руке, – это что?

— Эт-то мы с бабушкой всё-т-таки съездили в т-травму.

— Супер! – вяло сказала я. – И что?

— Н-н-ничего такого, – затараторил сын, – т-так, фигня, т-т-трещина, сказали, ч-ч-через пару н-н-недель п-п-ройдёт, надо было э-э-э… з-з-зафиксировать.

— Зафиксировали?

— Н-ну да, – он указал на руку, – эт-т-о вот ланг-г-ета н-н-азывается, н-не гипс, её мм-можно снять.

— И хорошо, – я погладила его по волосам, – совсем оброс, лохматый такой. А бабушка где?