Книга Помоги мне умереть, страница 107 – Наталия Лирон

За последние пару дней он притих, будто бы от её улыбчивого, чуть застенчивого, но очень живого парнишки остался плоский трафарет – выцветший и размытый.

Он не плакал, не злился, а просто кивал, со всем соглашаясь: «Я понимаю», «Да-да, конечно». И Марину, которую охватывали то гнев, то отчаяние, то обида на судьбу, такая безмолвная покорность и пугала, и раздражала.

И ещё её безумно бесил Дима. Едва ли не органически. Глядя не него, она чувствовала только одно – отвращение, когда он беспомощно хлопал ртом и причитал:

— Боже-боже, что будет? Что же теперь будет?

Ретроспективно вспоминая, она с удивлением обнаружила, что, в вообще-то, он всегда был знатным паникёром и в их жизненных перипетиях, особенно связанных с детьми, вопросы обычно решала она.

Когда маленький Данька заболел скарлатиной, в инфекционную больницу она отправилась с обоими – с полуторагодовалым Данилой и с совсем крошечным Егоркой. И тогда это было вроде бы как нормально. Да, он исправно носил передачки, но с проблемой разбиралась она. И тогда её это не тяготило. Может быть, потому что они оба были моложе? Или сама проблема была не такой глобальной? Или… или тогда она ещё его просто любила?

«Как такой слабак может подписывать липовые бумажки, ну в самом деле?» Она по-прежнему не до конца верила этой странной легенде, потому что слишком это было не похоже на Дмитрия. «Хотя… наверное, его один раз прижали – он сразу на всё согласился».

Марина откинулась на мягкий подлокотник кресла. И взяла книжку Касудзо. Это стало её любимым местом – эдаким гнездом, где можно получить хоть небольшую передышку. Завернувшись в плед, как в кокон, она пообещала себе почитать не более получаса и ни в коем случае не уснуть.

Темнота за завесой легко укутывала, и, соткавшись из воздуха, расстелились белые ковры снегов, и Ёкк (так звали героя Касудзо), тяжело опираясь на посох, брёл наугад, рискуя замёрзнуть и затеряться в бескрайних снегах. Он шёл и шёл вопреки всему, он шёл к своей любимой, движимый одной лишь верой. И метель, измучив, исхлестав его до полусмерти, отступила, покорённая его силой.

Заворочавшись, она открыла глаза, моргая, не сразу поняла, что смахивает слёзы с ресниц.

«Господи, – тряхнула головой, уставилась в окно, за которым выплясывал майский день, – сколько я проспала?»

Она услышала девичий голос, повторяющий с нарастающей силой:

— Я не понимаю. Не понимаю!

«Гм…» Марина посмотрела на часы – восьмой час вечера.

Кто-то ссорился. У них дома. И она не могла разобрать – это Данила с Вероникой или Егор с Гульбахор? Или… это ей всё ещё снится?

— Ну почему? – воскликнул тот же голос.

В ответ кто-то либо молчал, либо говорил очень тихо.

«Ерунда какая-то». Марина откинула плед, наскоро вытерла лицо, вышла и замерла перед дверью в детскую, не решаясь даже постучать.

Мельком глянув в коридор, она увидела туфельки-лодочки, принадлежащие Гуле.

— Почему мы не сможем созваниваться и переписываться? – спрашивала она.

— Я тебе уже сказал, – отрезал Егор.

Марина невольно отступила на шаг, выдыхая, прикладывая руку к груди. Таким она его никогда не слышала. Жёстким, пренебрежительным и холодным.

— Егор, – Гульбахор всхлипнула, – как… я… я же…

— Ну что? Что ты ноешь? Я е-ду у-чить-ся в дру-гу-ю стра-ну, – ритмично тянул он, – это высшая международная художественная школа, куда я поступил, пройдя огромный конкурс. Как ты не понимаешь?