Онлайн книга «Кровный омут»
|
— Я… не могу. – Даже страшно было об этом подумать. – Как я… после всего. — Брось, – он махнул рукой, – поезжайте как мирские. Тебе нужно с матушкой Агафией повидаться. Легче станет. Вот уж кто святая, так это она, огромной души человек. — Я… подумаю. Он чуть огляделся по сторонам: — Мне уже скоро идти нужно, готовиться к службе. Останешься? Остаться? Было ощущение, что меня раскололи надвое. И в одной части – каждая клеточка души хочет остаться, снова причаститься благостью храмового служения, а в другой частым пульсом бьется ненависть к тому темному существу, которым была моя мать, и к Богу, не защитившему ни моего брата, ни моего мужа, ни нас с Кирой. — Н-не могу, – говорю я сквозь зубы. – Простите, отец Александр, не могу. Не сегодня. Он вздохнул: — Ничего… как-нибудь получится. Приходи на службу, Софья, да и вообще… — Я на исповедь приду, – кивнула я, – хорошо? Когда смогу. — Обязательно приходи, – он встал. – Сегодня тоже была исповедь. Обоюдная. Внутри образовалась странная неловкость. Огненная ярость, которая ошпаривала сердце, когда я ехала от матери, вроде потухла, но до прощения было еще далеко. Мы стояли во внутреннем помещении – не за дверями, а в небольшой нише. За низким окном старого храма на землю опускалась прозрачная гладь неба, сгущая воздух сиреневым предвечерьем. — Можно? – Он протягивает ко мне обе руки. Вздрагиваю. Когда кто-то в последний раз тепло дотрагивался до меня? Конечно, мы с Кирой обнимаемся по сто раз на дню, но это не то… Его пальцы чуть прохладные, сильные. — Отче наш, иже еси на небесе́х! – начинает он вслух. Прикрываю глаза, и сердце стучит быстрее… — Да святится имя Твое, да прии́дет Царствие Твое. Хочется выбросить все, как надоедливый мусор, спихнуть в утиль прошлого и сделать неважным. — Да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́. Слезы подступают к глазам, вспоминаю, как истово молилась, оставаясь одна в келье, молилась за упокой своего сына. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь. Голос отца Александра низкий, монотонный. Исходят от него благость и свет. Хочется простить и быть прощенной. — И остави нам до́лги наша, якоже и мы оставляем должнико́м нашим. Мамины грязные пальцы и крем, размазанный по ее дряблым щекам… «Мое, это мое!» — И не введи нас во искушение… Давние времена, слова тренера: «Твой брат утонул, Соня». И черная обожженная воронка внутри. — Но избави нас от лукаваго. Тело моего мужа на поблескивающем металлом столе, его синие губы и белые скулы. И ватка с нашатырем в моей руке. — Яко Твое есть Царство и сила и слава, Отца и Сына и Святаго Духа… Тонины глаза в огне и ее истошный крик… — …ныне и присно и во веки веков. Задыхающийся в астматическом приступе Кира… Выдергиваю руки: — Нет! — Что? – Он делает шаг назад. — Прости… те. Нет. Не могу. Я… не могу. Просто не могу. – Колючая жаркая дрожь зудит вдоль позвоночника. Ненависть черным смрадным огнем селится внутри. И единственное, чего я сейчас хочу, – это орать и крушить все, что попадется под руку, в бессилии и отчаянии от того, что не могу вернуть чужих жизней, жизней любимых людей, пусть даже отменив собственную. — Ничего, – отец Александр делает еще шаг назад, – ничего… — Простите, отче, – склоняю перед ним голову и спиной отхожу назад. |