Книга Кровный омут, страница 157 – Наталия Лирон

Кира к ней ходить не хотел: раньше его Тоня заставляла, добровольно он бы не стал. Он рассказывал, что, когда они приходили, бабушка иногда гладила его по голове, называла сыночком и говорила о том, что он приведет их всех к процветанию. Тоня заставляла все это терпеть и не спорить с пожилым человеком. Я снова злилась на сестру, даже на мертвую. Его же я, конечно, ходить к бабушке не принуждала.

Для него оказалось новостью, что он может чего-то не хотеть. И не только не хотеть, но даже не делать. Тоня требовала подчинения, разумеется, говоря, что это для его блага. Мне же важно было узнавать, чего он хочет на самом деле, и договариваться.

Иногда он просыпался от кошмаров, иногда кошмары снились мне, но в общем и целом, жизнь налаживалась.

В середине апреля, когда зазеленевшую траву снова припорошило последним пушистым снежком, я поехала в больницу к маме, параллельно размышляя о том, что нужно восстановить свои водительские права или сдать на новые, купить машину и ездить, как нормальный человек, по дорогам, а не трястись в электричках.

В больнице я коротко сообщила о том, что старшая дочь пациентки Решетниковой скоропостижно скончалась и ходить к ней теперь буду только я – ее младшая и единственная оставшаяся в живых дочь. Но всем на это было наплевать – главное, что шла оплата за палату и условное «лечение».

Однажды я сказала маме, что Тоня погибла, но на самом деле все было без толку – на следующий раз она все равно этого не помнила, так что больше я решила не повторять. Если спросит, скажу, что она укатила в командировку.

— Привет, мам, – я привезла ей те самые пирожные, которые она так любила.

По ее взгляду, по глазам я старалась определить, как она сегодня – можно ли будет поговорить или стоит просто оставить кулек со сладостями и поехать обратно?

— Ну, здравствуй, Соня, наконец-то ты заявилась! Уж сколько времени тебя не было! – Она недовольно ворчала.

— Мам, – а я ужасно обрадовалась, – ты меня узнала!

— Ну, ты меня за дуру-то не держи! – Она посмотрела исподлобья. – С чего мне тебя не узнать-то?

— И правда, не с чего, – я улыбнулась. – Расскажи мне, как ты тут? Как твои дела? Чем занимаешься?

Мама посмотрела на рядом стоящую кровать, на которой лежала, отвернувшись к стене, сухонькая старушка:

— Да что тут, с этой вот ни слова, ни полслова – говорить не о чем, такая дура, каких свет не видывал!

— Мам, – мне стало неудобно, что она при соседке говорит, – ну ты бы это… помягче как-то, нехорошо.

— Что нехорошо? – Она начала распаляться.

— Ну, тише, тише, – я тоже посмотрела на недвижную, будто каменную спину на соседней кровати, – ты сама нас учила быть вежливыми и говорить…

— Не учила! – резко ответила она. – Не приплетай.

— Да ладно тебе. – Я хотела, чтобы она успокоилась, поэтому привстала, погладила ее по руке и обыденно стала наводить порядок на тумбочке. – Жека вот какой всегда был вежливый, аккуратный, помнишь? Слова поперек сказать не смел ни тебе, ни отцу.

Она молчала. Я достала влажную салфетку и стала стряхивать крошки с тумбочки в руку, приговаривая:

— У вас тут убирают вообще или…

Я обернулась на нее и застыла, открыв рот. Мамино лицо было перекошено брезгливой злостью.

— Т-ты что? – Мне было странно, что ее настроение изменилось в одну секунду. Только что мне казалось, что это совершенно нормальный человек, ведь она меня узнала, а сейчас… эта злобная гримаса на ее лице…