Книга Вестники дальних дорог, страница 145 – Иар Эльтеррус

— Не понимаю… — с тоской сказала воительница. — А без этого обойтись никак? Да? Я…

— Тревога!!! — прервал ее надрывный вопль с крепостной стены. — Все сюда! Нападение!

Мгновенно позабыв обо всем, стражники, включая Киалу, похватали оружие и, перепрыгивая через три ступеньки, понеслись на стены, у каждого место там было определено заранее, каждый знал, что ему следует делать в таком случае. Сейчас от них зависели жизни всего населения Шайкама. Двое звонарей поспешно забрались на колокольни, чтобы по первому сигналу ударить в набат, сообщающий горожанам, что пришло время всем браться за оружие, если хотят жить. Орды безумцев никого не жалели, вырезали и женщин, и детей, и стариков, оставляя после себя пустыню.

Оказавшись на стене, Киала подбежала к своему месту возле парапета и посмотрела вниз. От увиденного у нее сердце ухнуло вниз. К Шакаму шла орда, большая орда, от которой отбиться наличными силами невозможно в принципе. Стоящий рядом Барис тоже понял это, поскольку выругался, выхватил у стражника сбоку факел и подал им сигнал звонарям. Те сразу принялись звонить в колокола, и над городом загремел набат, которого не слышали уже больше пяти лет — давно такие орды не нападали, люди успели отвыкнуть. По всему Шакаму горожане выбегали на улицы и поспешно бежали к оружейным складам у стен. Все способные держать оружие. Мужчины, женщины, старики, старшие дети. Когда звучал набат, не разбирали кто. Желаешь сражаться? Бери оружие и иди на стены. И неважно, биндит ты или честный человек, бандиты тоже хотели жить, потому сражались в одном ряду со всеми. А если кто не хотел, так таких паханы и сами к праотцам отправляли. Даже людоед Зайт в сопровождении своих людей сейчас шел к стенам.

— Капитан! — вдруг заорал косой Стайр, потерявший один глаз года два назад. — Глядите, орду кто-то гонит сюда! Она бежит! Безумцев кто-то режет!

— Да ты что⁈ — не поверил Барис, достал из сумки величайшую ценность, подзорную трубу, аккуратно протер рукавом окуляр и принялся рассматривать окрестности города. — Все демоны ада! Точно! За ордой строй воинов в железе! Хотя, нет… это не железо… цвет другой… Да не может быть! Они ж в адамантитовых доспехах! Да разве ж такое бывает?!!

Стражники ошалело переглянулись — еще в прежние времена, до прихода безумцев адамантит стоил столько, что за маленький кусочек с полпальца можно было купить себе графство. А за три — и герцогство. Тогда еще существовала власть, армия и все такое. О тех временах горожане вспоминали с тоской, хотя тогда жаловались на высокие подати и произвол знати. Им просто не с чем было сравнивать, не знали, что может быть намного, намного хуже.

Сейчас каждый выживал, как мог. Давно не было ни короля, ни герцогов, ни графов, ни баронов. Выжили только прячущиеся за стенами, всех смельчаков, рискнувших дать бой на открытой местности, безумцы добили. Шайкамцы прекрасно понимали, что со временем добьют и их, но сдаваться не собирались. Почему они не поддались кровавому безумию, подобно всем остальным городам и селениям графства? А кто его знает! Так случилось, и люди боролись за свою жизнь. Хорошо ли, плохо ли, но боролись и прикладывали к этому все свои силы.

Вот только жизнь впроголодь страшно им надоела. Выращивать что-либо горожане могли только на землях внутри стен, очистили пару десятин от лачуг погибших бедняков, и прилегающих к городу, чтобы в случае нападения успеть спрятаться за воротами. Да еще странные торговцы, которых безумцы почему-то не трогали, временами наезжали и за золото охотно продавали продукты. Благо золота в развалинах графского замка нашлось немало, а среди шайкамцев оно сейчас не ценилось. Его ведь не съешь и на хлеб не намажешь. Высшей ценностью и денежным эквивалентом в городе стала еда. Никогда давно не удивляло людоедство, практикуемое бандами, против людоедов, после того, как они стали вместе со всеми выходить на стены, даже не боролись. Тем более, что ели только должников и в чем-то провинившихся. Были, конечно, беспредельщики наподобие Зайта, но даже они помогали отбиваться от безумцев, и люди, скрипя зубами, терпели их выходки. Ведь слова своего тот же Зайт никогда не нарушал.