Книга Другие дороги, страница 72 – Иар Эльтеррус

— Аристократическая? — брезгливо скривилась Степанида. — Ужас какой… А нельзя в другую попасть?..

— Можно, — пристально посмотрел на нее Семен Астафьевич. — Но в «Нирване» уровень преподавания чрезвычайно высокий. Мало того, ректор, Натан Борисович, будет лично курировать советских студентов и давать им знания, которые никто больше не даст. Ведь он — архимаг! Это почти уровень планетарного бога. Да-да, таковые существуют, как и Творец, как и всякие прочие высшие силы, это, как ни жаль, научно доказанный факт. Даже пришедший нам на помощь супердредноут «Петроград» принадлежит Восьмому Авари, сверхсущности, способной давить упомянутых планетарных богов, как вшей. Но для обычных магов уровень последних почти недостижим. Натан Борисович его почти достиг, при этом готов брать самых талантливых наших ребят в личные ученики, а он не брал таковых больше ста пятидесяти лет. Для этого, конечно, придется учиться, как проклятым, не отвлекаясь на вечеринки и отдых. Но вы же комсомольцы! Вам ли бояться трудностей?

— Я справлюсь! — тряхнула каштановой гривой девушка, затем дала подзатыльник втянувшему голову в плечи Ваське. — А за этим охламоном пригляжу.

— Но мне еще нужно поговорить с родителями молодого человека, — вспомнил старший лейтенант.

— Да не с кем там говорить! — вскинулся упомянутый. — Мамка три года назад померла, а батя… Батя одноногий с войны вернулся и пьет. Он сейчас, вечером, уже никакой…

— Если хотите, заберем его в Омск, а там отрастим новую ногу и вылечим от алкоголизма, — предложил Семен Астафьевич. — Мало того, в медцентре нашего наркомата ему поставят психоблок, после чего при попытке попробовать спиртное его будет рвать. Не сможет пить. Вообще не сможет.

— Да вы что⁈ — едва не полезли на лоб глаза Василия. — Так можно⁈ Тогда, конечно! Он же, скотина, уже все из дома пропил! Я там спать боялся, батя, когда выпить хотел, мог все мои карманы обшарить, а меня пристукнуть, чтобы не мешал. Я потом себе закуток с дверью сделал, которую он выбить не мог, так порой полночи в нее долбится! И орет, что он меня растил, так пусть теперь я ему даю на выпивку. Вылечите его, товарищи! Прошу!

— Сейчас распоряжусь, — энкаведешник достал из кармана вычурное зеркальце, которое пристало скорее манерной девице, и заговорил в него, описывая ситуацию.

— Будет сделано, товарищ старший лейтенант! — отозвался оттуда чей-то хриплый голос.

— Переговорное зеркало, — заметил изумленный взгляд женщин Семен Астафьевич. — Женское, да. Но что выдали, тем и пользуюсь…

Ох, как проклинал потом Петр Ломакин сына, лишившего его последней радости в жизни. Он после лечения с тоской смотрел, как пили прежние собутыльники, но сам не мог выпить и капли — от одного запаха бывшего алкоголика буквально выворачивало наизнанку. Хочешь не хочешь, а пришлось переходить на трезвый образ жизни. В итоге он стал лучшим плотником Тюкалинска — чтобы не помереть от скуки, пришлось найти себе занятие. Но сына так и не простил, и в редкие визиты того матерился, как старый сапожник, на что Василий, довольный, как слон, только посмеивался.

— Что ж, тогда давайте заполнять бумаги, — спрятал зеркало старший лейтенант. — Смотрите, как это нынче делается.

Он с улыбкой коснулся нескольких значков на лежащей перед ним пластине с полупрозрачным экраном. В воздухе под кристаллом возникло затемнение. А затем из него посыпались листы бумаги, покрытые убористым текстом. Причем, типографским. Откуда они брались?