Книга Провалы, страница 6 – Ольга Птицева

Сны пришли на третью ночь — вязкие, блеклые, из которых невозможно было вынырнуть, словно Соню бросили в глину. Ей снился коридор, где стены были не из штукатурки, а из слипшихся голосов. Она не смогла бы объяснить, что это значит, но чувствовала: в этих стенах жили слова, не произнесенные вслух, — поздно, не надо, я не могу, я устала. Соня пыталась идти быстрее, но ноги не слушались. Сверху тянулись тонкие прозрачные нити, не капли воды, а липкая паутина. Соня подняла голову и увидела, что потолка нет: вместо него одна только темнота. В ней зияли круглые отверстия, похожие на снятые люки, и из каждого тянуло холодом — чистым и сухим, таким, что ломило зубы. Соня знала: через эти дыры кто-то наблюдает за ней. Тысячи тысяч провалов-глаз следили, как она идет мимо неслучившихся признаний, липнет в них, но все еще идет, пока может идти.

Соня проснулась глубокой ночью. Максим спал рядом на спине, закинув руку за голову, и храпел. Она пихнула его в бок, он перевернулся и затих. Соня прижалась к его горячей спине и сосредоточилась на дыхании. Вдох на четыре счета. Таблетки действительно снижали чувствительность: в голове больше не искрились чужие чувства. Задержка на четыре счета. Но тишина оказалась не благословением, а вакуумом — звенела в ушах, и в нее, как в пустой колодец, падали тяжелые мысли. Выдох на четыре счета. Нужно вспомнить, что лежишь в безопасной постели, с безопасным мужем, в той максимальной безопасности, на которую сейчас вообще можно рассчитывать. Лежишь и дышишь, стараясь не всхлипывать.

На работе все быстро ломалось. Соня не вышла на пару созвонов — просто заснула и даже не услышала будильник. Потом пропустила встречу с партнерами благотворительного фонда: очнулась через час после начала, с отпечатком подушки на щеке и открытым ноутбуком, в котором мигали непрочитанные сообщения. Максим пытался превратить это в шутку, мол, вот ты и начала оправдывать имя, Сонька, пора менять аватарку на пушистого грызуна с большими глазами. Но Соне было не смешно. Она вытаскивала себя на совещания, путалась, переспрашивала, извинялась, а потом ревела, уже не сдерживаясь.

— Сонь, — сказал наконец Максим. — Может, возьмешь больничный?

Соня стояла у окна, переминаясь с ноги на ногу. Внутри поселилось занудное беспокойство — хотелось двигать ступнями, сгибать колени, вставать, садиться, снова вставать. К вечеру электрический зуд усиливался так, что Соня думала: если бы можно было снять ноги и положить их отдельно, она бы так и сделала.

— У нас не принято брать больничные, — отмахнулась она. — И вообще, со мной ничего ужасного не происходит. Я могу работать. Все нормально.

Получилось слишком резко. Максим поджал губы и отвернулся:

— Хреновая у тебя норма.

Соня вспыхнула, но он был прав. Ее жизнь давно перестала походить на нормальную. Стало стыдно за то, что не справляется, и страшно, что коллеги скоро это поймут и первыми попросят ее уйти. Лучше сделать это самой. Через два дня Соня передала все задачи новенькой девочке с удивительно собранным выражением юного лица, выслушала пожелания скорейшего выздоровления и вышла из рабочих чатов.

Она ждала, что станет легче, но оказалось, что высвободившееся время нечем заполнить, кроме сна и ленивых наблюдений за тем, как Максим курсирует между кабинетом и кухней, наливая себе кофе. Его сосредоточенность на работе тревожила Соню еще сильнее: осуждает ли он ее за постоянную сонливость и лень? Или беспокоится? А может, она ему просто надоела? Но стоило Соне попытаться настроиться на Максима, почувствовать, что он прячет за непроницаемым лицом, как она натыкалась на липкую стену. А спросить напрямую Соня так и не решилась. Просто не нашла слов.