Книга Мое влечение, страница 54 – Кирра Вейн

Баба Маша была моей соседкой сколько я себя помнила. Она видела меня в пелёнках, помогала маме, когда я болела, рассказывала сказки, когда родители задерживались на работе. Мы всегда были близки, и она стала для меня той самой бабушкой, которой у меня никогда не было.

Мои настоящие бабушки и дедушки ушли слишком рано. Мамины родители — дедушка Серёжа и бабушка Люда — погибли в автокатастрофе, когда мне было года три. Я почти не помнила их лица, только смутные картинки. Они исчезли слишком быстро. А папина семья... Там всё было сложнее. Папа никогда не знал своего отца, тот пропал ещё до его рождения. Его мама, моя родная бабушка, уехала ещё в советские годы в Италию и никогда не возвращалась. Папа не хотел о ней говорить, я ни разу её не видела, и мы не общались. Совсем. Папу вырастила его бабушка Женя — замечательная, тёплая женщина, но она умерла, когда я была в младших классах. Так что баба Маша для меня была больше, чем соседка. Она была моей единственной бабушкой.

Я поставила чашку на стол и посмотрела на неё.

— Баб Маш, а расскажите про деда Володю. Вы с ним как познакомились?

Она улыбнулась, и лицо её осветилось тёплым, далёким светом. Она перевела взгляд куда-то в угол кухни, где на комоде стояла старая фотография в рамке.

— Ох, Юлька... Это было давно, уж всего и не упомню, — начала она, и голос её стал чуть тише. — Ехала я как-то в автобусе из города. Мне тогда двадцать лет было, хоть куда девка! — она хихикнула, прикрывая рот ладонью. — Сижу себе, смотрю в окно. И тут на остановке входит он. Усы, плечи — косая сажень, глаза хитрые. И сразу — ко мне, будто по расписанию. Подсел, локтём упёрся в спинку и спрашивает: «Девушка, а вы не из местных будете?»

Я засмеялась, и она продолжила, в голосе появилась та самая старческая лукавая интонация:

— А я ему говорю: «Я из местных. А вы-то сами кто будете?» А он, наглец, отвечает: «Я буду ваш муж. Дай-ка я вас провожу, чтобы никто не обидел». — она закачала головой, прикусив губу. Я тогда фыркнула, думаю — привязался! А он год за мной ходил, Юлька. Год! Цветы таскал, стихи читал. А я дурочка, нос воротила.

— Ну а потом? — спросила я, подаваясь вперёд.

— А потом поняла, что он — моя судьба, — она вздохнула, и в голосе появилась мягкая, щемящая нежность. — Он такой был... Шумный, весёлый. За руку взял — и я как будто землю потеряла. Всё, думаю, пропала девка. А он как сказал тогда: «Маша, ты моя навеки, хочешь — сейчас, хочешь — через год, но без меня тебе никуда». И ведь не ошибся, гад. Тридцать лет прожили, пока Бог не прибрал.

— Вы его сильно любили? — спросила я тихо.

— А как же, — она по-хозяйски сложила руки на груди и поджала губы. — Он мой был, Юлька. И я его. В горе и в радости. Когда он болел — я рядом. Когда я уставала — он мне всегда помогал. Это и есть любовь, дочка. Не когда цветы и конфеты, а когда он тебя с кастрюлей и в бигудях целовал. Вот тогда — да.

Она замолчала на мгновение, потом вдруг резко посмотрела на меня в упор — хитро, с прищуром, как старый сыщик.

— А чего ты спросила? Мальчик какой-то появился, Юлька?

Я смутилась, опустила глаза и принялась крутить чайную ложку в руках.

— Да нет, просто так интересно...

— Ага, — фыркнула она, качая головой. — Просто так она спросила. Я старуха, но я не дура. Влюбилась ты, да?