Книга Я тебя спасу, страница 11 – Инна Инфинити

— А куда бомжей выписывают из больниц? Есть специальные социальные службы, интернаты. Свяжись с ними, скажи, у нас пациентка без памяти, без документов и без родственников. Пускай приедут и заберут ее к себе в бомжатник. И вообще, это не наша забота, куда идут пациенты после выписки. Мы после выписки больше за них не отвечаем, так что хоть на все четыре стороны пускай идут.

Я в таком ахуе, что даже не могу сообразить, как ответить. А зам главврача тем временем продолжает:

— Мы свою миссию выполнили — спасли ей жизнь. Дальше пускай ею полиция и соцслужбы занимаются.

Интересно, если я сейчас скажу ему, что поместил девушку в одноместную вип-палату, он сразу меня уволит?

— Хорошо, Степан Викторович, — решаю не спорить. — Выпишу ее через три дня.

— Да, давай. Ну мы правда сделали для нее все, что могли. Мы оказали неотложную медицинскую помощь лицу без полиса ОМС и документов. Наша совесть чиста. Дальше она пускай как-нибудь сама.

— Угу.

Выхожу от начальника в полнейшем ахуе. Я с таким в нашей больнице раньше не сталкивался. Возможно, потому что у нас никогда не было бомжей. Обычно их к нам не везут. Для бомжей и алкашей предназначены другие больницы, а в нашей лежат чиновники. Обычные люди тоже есть, но меньше. Им сложно получить направление на госпитализацию именно к нам.

А когда происходят крупные ЧП типа терактов и пострадавших везут к нам, очень быстро объявляются родственники и предоставляют все необходимые документы. Такого, чтобы пациент был вообще без документов, без родственников и не представлялось возможным его идентифицировать, на моей памяти в нашей больнице еще не было. В моем хирургическом отделении — так точно не было.

— Как девушка из реанимации? — спрашиваю у постовой медсестры в своем отделении. — Располагается?

— Да вроде уже. Что ей там располагаться.

— Жаловалась на что-нибудь?

— Мне нет.

Захожу к малолетке в палату. Она стоит у окна. Услышав, как открылась дверь, резко оборачивается. На девчонке больничная сорочка, что надели на нее после операции, обуви нет. И тут меня осеняет, что она же совсем без вещей и без одежды. Платье, в котором ее привезли, разорвали на операционном столе. А из обуви у нее только туфли на высоченных шпильках. У нее нет ни удобной одежды, ни предметов личной гигиены.

— Как вы? — спрашиваю.

Она похожа на загнанного в тупик оленёнка. Глаза огромные-огромные. Они полны страха и растерянности.

— Нормально, только…

— Только что?

— У меня что-то с правой рукой и правой ногой. Пока не вставала в реанимации, это не чувствовалось. А сейчас хожу по палате и ощущаю небольшое онемение.

В доказательство своих слов шевелит пальцами правой руки и правой ноги.

— Плохо чувствую их.

— Онемение? — хмурусь и подхожу к ней. Беру правую руку. Трогаю, нажимаю нужные точки. Потом беру левую и двигаю руками в разные стороны одновременно. В правой чувствуется небольшой тонус. — Присядьте, — указываю на кровать. Проделываю то же самое с ногами. Есть небольшой тонус в правой икроножной мышце. — Скорее всего, последствия кислородного голодания. Пострадала часть мозга, отвечающая за двигательную активность правой руки и правой ноги. Пройдите по палате.

Девушка поднимается с кровати и начинает ходить туда-сюда. А я залипаю на ее фигуре. Под больничным балахоном угадывается осиная талия. Да что там «угадывается». Она же лежала на моем операционном столе абсолютно голая. Я сам все видел.