Книга Измена. Финальный аккорд, страница 95 – Мари Соль

А мама противится:

— Ой! Неужели вот ничего другого нет по телевизору, а? Вон, на Мосфильме «Москва слезам не верит» уже началась!

— Мам, ты эту Москву свою ещё сто раз посмотришь. А это прямая трансляция, — говорю я.

— И что? Не будь там твоего Липницкого, ты бы её смотрела, эту трансляцию? Нет!

Она садится, скрестив на груди руки. Я же молчу про ночной разговор. Не хочу нарваться на косые взгляды родни. Узнай даже Юрка, что я — вдохновитель, точнее, психолог Артура, осудит. Ну, а что мне было делать? Трубку бросать? Человек перед важным событием. Ему тяжело. Не хватало ещё стать причиной провала.

Мы смотрим, не слушая. Обсуждаем Юркину новую пассию. И то, когда он её приведёт. Юрка говорит, что ещё слишком рано знакомить. Неясно, как сложится! Мать говорит, что им нужно скорей пожениться и родить ещё одного.

— Пускай вон Улька сначала родит! Куда тебе столько внуков? — Юрка хмыкает в мою сторону.

А я всё никак не могу найти позу удобную. Наконец-то вытягиваю ноги, кладу их на Юрку. Тот с радостью их принимает, щекочет и жмёт.

Когда в комнату входит Моцарт, манерно помахивая хвостом, и садится в наш дружный рядок, то по Меззо как раз объявляют Артура.

— Па, сделай погромче! — прошу.

— Ой, ну-ка, дай погляжу, сильно он изменился? — щурит мама глаза в телевизор.

Юрка хмыкает:

— Мажор, блин!

Расслабившись, я смотрю на Артура. Который выходит и кланяется зрительному залу. Да, сцена большая. Представляю себе, сколько там народу сейчас на него смотрит. Подумать только! Прямо сейчас он — в Дубае на сцене, во фраке. А я — на диване, в России, в пижаме с зайчатами. И всё это вместе ну никак не стыкуется в моей голове.

После его звонка ночного, после признаний в любви... Я с удивлением, и, наверное, с какой-то радостью даже, обнаружила внутри у себя... Не пустоту, нет! Какое-то странное чувство. Так бывает, когда возвращаешься в место, где ты был счастлив. Где прошли твои лучшие годы. И ходишь по улицам, видишь дома. Только те изменились неявно. И ты изменился. И тебя настигает какая-то тёплая грусть. Не холодная, именно тёплая! И ты вспоминаешь себя. И всё то, что было так важно в те годы.

Прошло ещё так мало времени. Но уже столько всего изменилось во мне. Я скоро стану мамой. Нашего с Марком ребёнка. Это невероятно и здорово! К слову, я так и не написала ему про отцовство. Ведь я же согласна. Пусть будет отцом...

Между тем Артур, усевшись, как он обычно это делал, заносит руки над клавишами и, на мгновение застыв, начинает играть. Я слушаю, как он играет. Поначалу расплывчато, словно ищет чего-то. Затем, отыскав, начинает вести.

Все застыли. И даже мама молчит. Юркины руки лежат на моих щиколотках, даруя тепло.

А я? Нет, не плачу. Хотя, сердце сжимается больно и горестно! Словно птица готовится взять высоту. Я грущу, улыбаюсь сквозь бурю нахлынувших чувств. Я любила тебя, мой непризнанный гений. Я любила тебя и люблю.

Когда Артур прекращает играть, то я уже знаю, овации будут звучать очень долго. Отец издаёт тяжкий вздох. Юрка хмыкает. А мама, на удивление всем нам, рыдает:

— Вот гад! Всю душу мне наизнанку вывернул!

Но это не всё. Я говорю ей:

— Тшшш! Он что-то хочет сказать?

Подойдя к микрофону, дождавшись пробела в овациях, он говорит по-английски.