Книга Я вернулся за тобой, страница 82 – Полина Довлатова

— Ага, — говорю. — К продавщице сельмага. У нас с ней всё серьёзно.

— Дурак.

— Не спорю. Ни ногой, Алён, я серьёзно.

Она фыркает мне в спину что-то про надзирателей, и я выхожу, пряча ухмылку.

В райцентре, куда пилить сорок минут по колдобинам, выбор праздничной продукции — как в моей оружейке разнообразие: скудно, зато надёжно.

Торт в местной кулинарии один. Бисквитный, с жирными кремовыми розами ядовитого цвета, называется «Сказка». Судя по виду, сказка страшная. Беру.

— Свечки не желаете? — продавщица шлёпает на прилавок упаковку тонких витых свечей. — К торту положено.

— Давайте, — говорю на автомате, расплачиваюсь, сгребаю всё в пакет.

И только на улице, у машины, до меня доходит.

Свечи. На торте. Двадцать маленьких огней, которые она должна задуть, наклонившись к ним лицом.

Гений, блять. Стратег. Ей от одной спички поплохело так, что я её с пола собирал, а ты ей факельное шествие на торте организовать решил, поздравитель хренов.

Достаю упаковку из пакета, верчу в пальцах. Урна — в трёх шагах.

Свечи летят в урну.

Дальше — по плану, которого у меня нет. Топчусь у витрины промтоварного, как дурак. В отделе за стеклом — цепочки, серёжки, колечки с камушками, вся эта девчачья амуниция. Я в этом понимаю чуть меньше, чем ничего. У меня из ювелирки — жетон на цепочке, и та казённая.

— Вам для кого? — продавщица смотрит на меня с профессиональным сочувствием, как медсестра на тяжёлого.

— Для... — запинаюсь. Для кого, Романов? Для объекта наблюдения? Для свидетеля по делу? — Для девушки.

— Жены?

— Девушки, — повторяю с нажимом, и сам слышу, как это звучит. Как признание под протокол.

— Кулончик? Серёжки?

Смотрю на витрину. Представляю Аленёнка. Тонкая шея, ключицы эти её, вечно торчащие из моих футболок...

— Цепочку. Вон ту. Тонкую.

Серебро. Простая, без выкрутасов. Продавщица тянется за коробочкой, бархатной, с бантиком, но я мотаю головой:

— Без коробки. Так давайте.

Потому что коробочка с бантиком — это уже заявление. А цепочка в пакетике — это просто цепочка в пакетике.

Ага. Ври себе дальше, старший оперуполномоченный.

К дому подъезжаю после обеда. Она выскакивает на крыльцо раньше, чем я глушу мотор, — босиком, взъерошенная, с книжкой в руке, которую явно не читала, а держала для вида у окна.

— Ты долго, — заявляет вместо приветствия.

— Соскучилась?

— Вот ещё. Просто... обед остыл.

— Обед готовлю я, Аленёнок. Тебе к плите нельзя, забыла?

— Ну... морально остыл.

— Морально, — киваю, поднимаясь на крыльцо. — Ясно.

И сую ей пакет. В грудь, почти. Она машинально хватает, хлопает глазами.

— Что это?

— Держи, — говорю и смотрю куда-то поверх её макушки, на пенёк от яблони, потому что смотреть ей в лицо сейчас — это сразу проиграть. — День рождения у тебя. Я в курсе, не делай лицо.

Тишина.

Такая, что слышно, как у соседей за три участка лает собака.

Я всё-таки опускаю взгляд. И лучше бы не опускал. Потому что Аленёнок стоит с пакетом, прижатым к груди, и смотрит на меня так, как не смотрела ни разу за всю неделю. Ни когда я её из фургона тащил. Ни когда от медведей спасал. Огромные оленьи глазищи — во всё лицо, и в них плещется что-то такое, отчего у меня в грудной клетке становится тесно.

— Откуда ты... — голос у неё садится. — Откуда ты знаешь?

— Работа у меня такая, — пожимаю плечами. — Всё про всех знать.