Книга Я вернулся за тобой, страница 109 – Полина Довлатова

— Дай мне сказать, — произносит он.

— Сказать? — я смеюсь. Господи, какой мерзкий звук. — Ты две недели говорил, Илья. Ты столько всего сказал. «Я друг твоего брата». Сказал? Сказал. «Мы вместе работали». О, это вообще было честно, да? Вы правда работали. Ты — по нему. Полгода, год? Сколько ты вёл его дело, прежде чем тебе выдали меня?

— Алёна...

— Я — «объект», да? — я поднимаю с колен папку и встряхиваю её, и файлики шуршат, как сухие листья. — Тут мои фотографии. Три недели. С датами. Я у подъезда. Я на остановке. Я в окне собственной кухни, Илья! Ты снимал моё окно! Я думала, что схожу с ума, мне подруга говорила — мания преследования, а это был ты! По заданию! Ты... — воздух кончается, я хватаю новый, — ты снимал меня на длинный объектив, а потом «спасал», а потом надел вещдок на палец — вещдок, с биркой, я видела бирку! — чтобы я узнала перстень и разревелась у тебя на груди! И я разревелась! По плану, да? Всё по плану?

— Не всё, — говорит он.

Тихо. Ровно. И вот эта его ровность бесит меня сильнее любого крика.

— Не всё?! — я всё-таки срываюсь. Вскакиваю на ноги — папка летит на пол, листы разъезжаются веером, моё лицо, Мишино лицо, цифры, печати. — А что было не по плану, Илья Сергеевич?! Просвети меня! Дом — по плану. Легенда — по плану. «Отсидишься, пока я решу проблему» — по плану! Тренировки эти твои, стрельба, «опасная ты женщина» — это как называется на вашем языке? Установление доверительного контакта с объектом? Нам рассказывали в университете! Я конспектировала, представляешь?! Я, дура, конспектировала методику, по которой меня будут разрабатывать!

— Алёна. Стой.

— А ночью? — я уже не могу остановиться. Меня несёт, как тогда в лесу, только теперь лес — внутри. — Ночью — что было по плану? Поцелуи? Камин? День рождения — тоже смета, да? Торт, цепочка... — я хватаюсь за цепочку на шее, дёргаю — застёжка держит, крепкая, он выбирал. — За чей счёт цепочка, Илья? За государственный? Или за свои брал — премию потом выпишут, за успешную разработку?

— Прекрати.

— А постель? — выдыхаю я.

И вот тут комната становится очень тихой.

Он стоит и смотрит на меня, и у него дёргается кадык, и я вижу — вижу, что сейчас будет больно, и всё равно бью. Потому что мне надо. Потому что если я не ударю его, я умру от того, что внутри.

— Постель — это тоже была разработка объекта, да? — говорю я. Тихо. Раздельно. — Совместил, да? Приятное с полезным. Объект восемнадцати лет, девственница, сирота, никому не нужна — грех не воспользоваться, всё равно ж никто не спросит...

— НЕ СМЕЙ!

Он не говорит — он рявкает. Так, что звенит стекло в окне, так, что я отшатываюсь и упираюсь лопатками в комод. Впервые. Впервые за две недели он кричит на меня по-настоящему — и лицо у него уже не каменное. Лицо у него — как открытая рана.

— Не смей, — повторяет он ниже, глуше, и делает шаг ко мне. — Всё, что хочешь. Мент — да. Врал — да. Вёл тебя — да, три недели, с объективом, с докладами, всё — да. Но то, что было между нами, — к делу не относится. Слышишь меня? Не. Относится.

— Между нами? — переспрашиваю я.

И чувствую, как внутри что-то окончательно застывает. Ледяное. Спокойное. Страшное.

— Между нами ничего не было, Илья. «Нас» не было. Был опер при исполнении. И была наживка.