Книга МУР 1951, страница 284 – Сим Симович

Она шагнула к нему, вцепившись пальцами в ворот его сорочки, и в этом жесте было столько нерастраченной, исстрадавшейся женской силы, что у Алексея сжалось горло.

— Я ведь с той самой ночи, как ты за отца пошел против Лубянки, сна не знаю, — горячо, сбиваясь на полушепот, продолжала Вера, глядя ему прямо в душу. — Все хожу и думаю: кто ты такой? Откуда взялся на мою голову со своими леденцами мятными, с этой тоской нездешней в глазах? Ведь ты на весь мир смотришь так, будто завтра конец света наступит, а ты один знаешь точный час. Я же видела, как ты чуждался всех, как в угол забивался… А теперь вот нарисовал. Себя рядом не поставил, а меня заставил ждать.

— Я не чуждался, Вера, — Платонов осторожно, боясь спугнуть это наваждение, накрыл ее ладони своими широкими, огрубевшими от оружия руками. Пальцы девушки были прохладными и мелко вздрагивали. — Я просто долго не понимал, имею ли право остаться. Мне казалось, что я здесь случайный прохожий. Переночую на вокзале истории, погляжу на чужую жизнь со стороны — и уйду туда, откуда пришел. А потом ты заплакала в этой самой комнате. И все встало на свои места. Я понял, что никуда отсюда не уйду. Даже если бы мне открыли дверь обратно в мое сытое, спокойное будущее — я бы плюнул и остался здесь. С тобой. На этой улице, в этом городе, на этой службе.

— Правда? — едва слышно выдохнула она, и в уголках ее глаз блеснули крошечные, хрустальные капли.

— Самая чистая правда, Вера Николаевна. Чище не бывает даже в протоколах допроса.

Вера чуть приподнялась на цыпочках, обвила руками его шею, прижавшись всем телом к его груди, и уткнулась лицом в жесткую ключицу.

Алексей обнял ее крепко, бережно, чувствуя, как часто и жарко бьется ее сердце под тонким ситцем платья. Он наклонился, коснулся губами ее виска, влажной от слезинки ресницы, а затем нашел ее губы — мягкие, чуть соленые, пахнущие свежей мятой и земляникой.

Поцелуй был долгим, пьянящим и тихим. В нем не было спешки, не было страха перед завтрашним днем и тревог перед надвигающимися грозами эпохи. Под мерное, вечное тиканье старых ходиков они стояли посреди залитой полуденным солнцем каморки, заслоняя друг друга от всего остального мира, а с мольберта на них смотрел написанный закат над рекой, в котором больше не было пустоты и одиночества.

Начало марта пятьдесят третьего года выдалось в Москве лютым, колючим и каким-то замогильно-тихим. Свинцовые низкие тучи уже третьи сутки ползли над городом, непрерывно сыпля мелкой ледяной крупой, а по ночам сухой мороз за тридцать градусов с треском рвал водопроводные трубы в старых доходных домах и затягивал двойные рамы петровских кабинетов толстым, непрозрачным панцирем седого инея.

На улицах почти не слышно было привычной столичной перебранки: люди спешили по тротуарам торопливо, втянув головы в воротники тяжелых драповых пальто и серых ватников, боясь лишний раз поднять глаза на соседа.

В воздухе висела такая плотная, звенящая тревога, словно весь огромный город затаил дыхание перед сходом колоссальной снежной лавины.

Осенний девятнадцатый съезд партии, превративший большевистскую партию в КПСС, прошел под знаком глухого страха, следом полыхнуло январское сообщение ТАСС об аресте кремлевских врачей, а теперь морозное затишье сменилось чем-то куда более грозным и неотвратимым.