Книга МУР 1951, страница 239 – Сим Симович

— Обещаю, Майя, — Платонов поднялся, аккуратно поднес ее руку к губам, коснувшись шершавыми губами тонких пальцев. — Танцуйте. Пока вы танцуете — этот город остается живым.

Он надел пальто, тихо притворил за собой тяжелую дубовую дверь буфета и пошел по длинному гулкому коридору к служебному выходу.

В кувшине на подоконнике оставалась цвести белая сирень, а впереди сыщика ждала студеная московская ночь, звон колоколов на Спасской башне и новые, куда более грозные тучи, уже начавшие сгущаться над головами тех, кто был ему дорог.

Весна пятьдесят второго года пробиралась в Москву неохотно, с оглядкой, словно опасаясь попасть под негласный надзор комендантского патруля.

К концу марта тяжелые сибирские сугробы, сковавшие город за долгие месяцы, осели, сделались ноздреватыми, серыми от паровозной гари и угольной пыли. С крыш доходных домов на Кузнецком Мосту и Мясницкой с тяжелым глухим стуком срывались пласты подтаявшего наста, разбиваясь о булыжные мостовые мутными ледяными брызгами. Вдоль тротуаров бурлили мутные ручьи, заставляя москвичей в резиновых ботах перепрыгивать через канавы, а над площадями стоял промозглый, сырой балтийский ветер, пахнувший талой землей, мерзлой прошлогодней листвой и бензиновой гарью полуторок.

Но в воздухе столицы вместе с весенней сыростью разливалось нечто куда более тревожное и давящее, чем простудный сквозняк.

Платонов чувствовал это нутром, наблюдая за переменами в городе не только глазами опера убойного отдела, но и с высоты своего знания грядущей истории. Пятьдесят второй год вступал в свои права с глухим скрипом бюрократических шестеренок, набиравших смертоносный ход перед грядущим девятнадцатым съездом партии. В газетах — на полосах «Правды» и «Известий» — день ото дня становилось все меньше репортажей о трудовых рекордах металлургов и все больше жирных, налитых свинцовой тяжестью передовиц о «революционной бдительности», «низкопоклонстве перед разлагающимся Западом» и «недобитых буржуазных националистах».

По коридорам Петровки тридцать восемь больше не ходили с распахнутыми полушубками и громкими шутками. Даже привычный кабинетный гомон стал тише, переходя в приглушенный полушепот в курилках. Люди стали внимательнее глядеть по сторонам перед тем, как открыть рот, осторожнее закрывали за собой двери кабинетов и старательно прятали глаза, встречаясь в буфете со следователями особого отдела.

В курилке убойного отдела пахло сырыми березовыми дровами и едким «Беломором». Грач, окончательно оправившийся после кунцевских ран, стоял у распахнутой форточки, выпустив струю сизого дыма в мокрый московский полдень. Капитан заметно раздался в плечах, шрам на переносице побелел, а на новеньком форменном кителе ярко горела рубиновая Красная Звезда. Но на лице разведчика не было прежней бесшабашной улыбки.

— Чуешь, Леха, как воздух сперло? — негромко спросил Костя, не оборачиваясь, лишь скосив здоровый глаз на Платонова, который сидел на подоконнике и неторопливо катал за щекой неизменную мятную конфету. — На прошлой неделе на Каланчевке брали фальшивомонетчиков. Обычное дело, три сапожника трешки рисовали. Так из управления госбезопасности прискакали трое в коверкотовых пальто, протоколы изъяли, понятых разогнали, а парней в Лефортово поволокли по статье за подрыв основ советской торговли. И смотрят на нас, муровцев, будто мы у них пайку воруем.