Книга Тело: у каждого своё. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей, страница 49 – Алексей Варламов, Елена Колина, Юрий Буйда, и др.

Из матери, сияющей и слабой, сочится кровь, всё прибывая. Как остановить?

Соединяюсь долгим поцелуем с её подрагивающими губами.

И тут же через стену долетает отчаянный ночной стон, переходящий в пещерный вой. Это в соседней палате страдает роженица, которая, как доверительно шепчет врачиха, отказалась от обезболивающего.

Девочке уже неделя. Затаив дыхание купаю её в розовой кукольной ванночке, придерживая голову. Она блаженствует, крутясь под тёплой водой, непрерывно бултыхая ножками и не закрывая рта. Глазки её поблёскивают темно и хитро.

Скоро они у неё посветлеют, как и волосы. И выпадут шерстинки зверёныша, покрывавшие уши и попку.

Прошло время, мы вдвоём на даче, она возится на полу с восковыми карандашами, оставляя на листах цветной хаос, я же как могу рисую Буратино и бородатого Карабаса, подгоняемый требовательным: “Нось! Бась-Бась! Исё!”

Отхожу в другую комнату за книжкой, и до меня доносится приветливое, но столь же требовательное:

— Рисовай, рисовай!

Возвращаюсь: она разговаривает с мышью, тихо грызущей карандаш посреди кухни.

Мышь похрустывает, зачарованная, словно вылезшая из сказки, и не замечает нас. Похоже, одурманенная ядом, пришла к нам от соседей.

— Рисовай! – моя девочка придвигает к ней лист.

Что она ждёт от мыши? Космический вихрь? Профиль Буратино? Или, может, автопортрет?

Срываю кухонное полотенце, набрасываю на тёмно-серый холмик, бегом несу на крыльцо, почти не ощущая, и выкидываю в снег и темноту.

Стою, зачем-то вглядываясь в равнодушный сугроб, к чему-то прислушиваясь. Стоять холодно, а дочка уже хнычет и стучит в дверь веранды.

Иду в дом, наполняю ванну тёплой водой. Пробую рукой: не горяча ли, погружаю малышку, выдавливаю пенку, и начинается наше ежевечернее представление. Сижу на корточках и выставляю пластиковых зверят на блестящий край ванны. Они общаются парочками – корова и лиса, черепаха и волк, одного держу я, другого она: привет, привет, как дела, ты кто, я лиса, а я черепашка, давай дружить, давай, а давай прыгать, давай, прыг! – и падают в мыльную гущу, пробивая полыньи.

Под конец купания девочка окружена зверинцем. Она вертится и поливает каждого из лейки, рассеивая там и тут нежно шипящую пену.

Последним кидается серый слон, чтобы вынырнуть хвостиком наружу.

— Мам, у нас мысь, – заявляет дочка.

— Правда? – жена вернулась из магазина и стоит со мной рядом. Она сразу догадалась, что речь не об игрушке.

— Правда.

— И что ты с ней сделал?

— Отпустил.

— Надо было убить.

— Она и так замёрзнет.

— Ты не знаешь мышей. Они могут за километр вернуться.

— Эта не придёт. Она была полудохлая.

Отрывистые слова над тающей пеной, в просветах которой радостно двигается худенькое детское тело. Курлыкая, пища и лепеча, девочка сталкивает зверей. На светлых кудрях висит мыльный клок.

Зачерпываю пену и мажу себе подбородок: седая окладистая борода.

— Бась-Бась! – мгновенное опознание.

— Дед Мороз, – хочу казаться добрее.

— Бась-Бась!

Ну ладно, пусть буду седой Карабас.

Мы на море. Она резвится у воды, возле двух мальчиков постарше, которые пинают мяч. С женой читаем книги, то и дело поднимая глаза. Мяч улетает в воду, следом смело шагает Катюша. Она стремится ему навстречу, воздевает ручки, делает новый шаг – и с головой пропадает в глубине: видна только макушка с торчащими волосами. Всё происходит за секунду – стальной щелчок ужаса – я бросаюсь со всех ног, спотыкаюсь и падаю, вспоров шлёпанцем серый песок с острыми ракушками. Вскакиваю и бегу, пока мальчики тянут утопленницу за подмышки.