Книга Тело: у каждого своё. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей, страница 177 – Алексей Варламов, Елена Колина, Юрий Буйда, и др.

Я сразу понял, что надо делать. Я сорвал с себя куртку, нагрёб в неё сырого снега прямо с асфальта – ах, как удачно, что снег только что прошёл! – положил туда ногу, облепил её снегом, окутал курткой, схватил в охапку и бросился наперерез такси, крикнув шофёру: “Тройная оплата!”

Дома я побоялся ехать на лифте – вдруг застрянет. Помчался пешком на седьмой этаж. Затрезвонил в дверь. Мама Лера открыла.

— Что за пожар? – спросила она. – Папа только приехал, прилёг отдохнуть.

— Папа! – заорал я. – Папочка! Сюда! – и побежал на кухню.

— Что такое? – он вошёл в пижаме, нахмуренный.

Я уже стоял на подоконнике, распахнув окно и сбросив на пол вазочку и графин.

— Папа, – говорил я. – Вот тут, в этом свёртке, – нога. Девушку увезли по скорой. Ты делал три такие операции. В газетах было. Тракторист Потапов, какой-то лесоруб и кто-то ещё. Я помню. Я отлично помню. Если ты скажешь “нет”, я прыгаю вниз. Раз, два, три, ну!

Отец раскрыл холодильник, с размаху выгреб оттуда какие-то банки и тарелки и сунул туда отрезанную ногу вместе с ошмётками снега.

— Может быть, её надо разуть? – спросил я. – Снять ботинок?

— Идиот! – сказал отец. – Слезай!

Он прошёл в кабинет звонить по “вертушке”, по спецсвязи.

Ранним утром – ещё темно было за окном – он вошёл в мою комнату и сказал:

— Тебе, в смысле ей, крупно повезло. В Москве оказался Леон Терновскис. Ученик великого Калнберза. Из Риги. Настоящий мастер. Хотя всего тридцать два. Я ему ассистировал, – добавил он, слегка любуясь собой: вот, мол, он, генерал и академик, подавал щипцы какому-то молодому парню.

— Спасибо, папа, – я встал, одёрнул свитер, потому что спал поверх одеяла.

— Теперь скажи, кто она.

— Никто, папа. Судомойка в столовой МИИТа. Давалка, шлюха. Сама говорит: “Я дешёвка”. В общем, негодяйка, – с трудом произнёс я это слово. – А для меня она – самая дорогая женщина. Я люблю её больше жизни. Я всё отдам, только чтобы ей было хорошо.

Отец вдруг коротко заплакал и обнял меня.

— Потом мы её отправим в Курган, – сказал он. – К профессору Илизарову, Гавриилу Абрамовичу. Я ему позвоню и напишу. Ножку вытянем, чтоб не хромала. Всё у неё будет хорошо, сынок, обещаю тебе.

Поцеловал меня, потом отвернулся и вышел – и в дверях наткнулся на маму Леру, она смотрела на нас, оказывается. Мама Лера обняла его, я подбежал к ним, и мы втроём стояли, обнявшись, и долго не могли расцепить рук и потом весь день ходили по квартире, как сумасшедшие, натыкаясь друг на друга, бестолково переговариваясь и чувствуя, как мы неожиданно сблизились.

И вот так, мало-помалу, испытав сладчайшую страсть и унизительную обиду, увидев этот ужас и пережив это счастье … Вы только вообразите, что чувствовал двадцатилетний юноша, прижимая к груди отрезанную ногу, которую он неделю назад целовал, исходя восторгами сладострастия … Коротко говоря, тело ушло из моей жизни. Лучше сказать, я его преодолел.

Мы все молчали, стараясь уложить в уме всё, что услышали.

— Я примерно подсчитал: телесная любовь занимает не больше одного процента времени всей нашей жизни, даже если включить сюда обыкновенный флирт, – сказал Иван Васильевич напоследок. – Но это как ключ от замка. Такой вот маленький плоский ключик. Но без него не войдёшь. Не отопрёшь двери.

— Куда? – не поняли мы.