Книга Царствие мне небесное, страница 59 – Вера Богданова

Я достаю из коробов столовые приборы, чашки и кастрюли, ополаскиваю, расставляю по полкам. В саду я стаскиваю упавшие ветки к мангалу, осматриваю деревья. На посаженных мной соснах и елях лопнули и распустились почки. Буквально за месяц они вырастут, станут новыми ветками и верхушками, а к концу лета почки появятся уже на них – заготовки на следующий год. Так можно посчитать примерный возраст хвойных: один ярус веток – один год.

Прибегает белка. Обычно она является в восемь утра, прыгает со старой ивы через забор на яблоню, затем на сосну. Вот и сейчас я слышу шуршание ее коготков, сверху хлопьями летит содранная кора. Заметив меня, белка несется обратно, прыгает через забор, но немного не рассчитывает и валится в кусты плашмя.

У забора разрослась и густо пахнет цветущая бузина. В саду она возникла стихийно, на месте срубленной яблони, – дерево смерти, дерево-оберег, которое по поверью нельзя рубить или сжигать. С другой стороны участка, в лесной тени на пружинистых болотных кочках зацветает кислица. На вкус она как щавель, по форме листьев похожа на клевер. Ближе к дому земля укрыта прошлогодней хвоей. Я никогда ее не убираю: опавшая хвоя удобряет, греет, помогает удерживать влагу, защищает от сорняков и слизней. С солнечной стороны ее верхний слой уже высох, и я встаю на него босыми ногами. Теплая хвоя хрустит как кадаиф, десерт из тонкой обжаренной лапши с ореховой начинкой и сиропом.

1970 год

Припекает.

Я проверяю давление в колесах велосипеда и качу его по газону к воротам. Теперь у меня не «Аист», а дорогой кросс-кантри. Он чуть поскрипывает: состарился и отсырел за зиму. За забором я вижу соседку, она согнулась над грядками, посыпает их золой. Я машу ей рукой, она спрашивает, как долго я здесь буду. Пока не знаю, кричу я ей в ответ.

* * *

В 2020-м нас закрывают на карантин. Теперь пневмонией болеет каждый второй. Теперь у нас QR-коды и дефицит антибиотиков в аптеках. Все ходят в масках, моют руки антисептиком. И то и другое безумно дорого, маски теперь – новая нефть. Ловлю себя на мысли, что в каком-то смысле я даже рада, что бабушки умерли до эпидемии – вряд ли они бы ее пережили.

Февраль и март я провожу в квартире. Потом, когда становится совсем невмоготу, собираю вещи и уезжаю с Лёвой на дачу. Он радуется, что интернет постоянно пропадает и можно легально прогуливать онлайн уроки, которые организует школа. Мне же скорее страшно. Но если кто и готов к пневмонии, так это я. У меня под рукой пульсоксиметр, ингалятор, капли для расширения бронхов, антибиотики, микстуры, сосудосуживающие. Я мою пакеты с продуктами хлоркой. Я готова выживать, совсем как Ди Каприо в зимних лесах Дакоты.

Я смотрю на сосны. Сосны смотрят на меня: так они смотрели на моего отца, на отца моего отца, так будут смотреть на моего сына и, возможно, его детей. Многие из этих сосен существовали еще до 1949 года, когда этот участок леса выделили моему прадеду, а то и до образования Советского Союза. Поэтому я люблю сажать деревья: если повезет, они увидят моих детей, детей моих детей и еще пару сотен лет после моей смерти будут созерцать этот мир.

На даче карантин переносится легче. Можно выходить из дома в сад, гулять без страха заразиться. Правда, один раз меня все же охватывает паника, мне кажется, что я странно дышу, что снова колет в левом плече. Я набираю мужа, который по будням работает и находится в Москве. Он предлагает не паниковать и подождать, но я все-таки вызываю такси и говорю, что мы с сыном приедем через два часа. Кажется, муж этому не очень рад.