Книга Сделай мне красиво!, страница 26 – Дина Зарубина

Поликсена смачно поцеловала свое запястье и показала на Корнелию. Просперо заморгал, но кажется, понял, что от него требуется, потому что покраснел и смутился.

— Ты же все слышишь и понимаешь, целуй ее! – я подтолкнула его в затылок.

Просперо стал наклоняться. Все замерли. Пухлые губы парня прикоснулись к губам Корнелии. Ресницы послушницы затрепетали, на лице появился румянец, она вздохнула и открыла глаза. Моргнула непонимающе и оттолкнула парня.

— Охальник! – взвизгнула Корнелия.

— Ай! За что? – воскликнул парень, падая навзничь.

Сестра Поликсена издала невнятный звук и стукнулась лбом о столб беседки. Мать Лаура творила обережные знаки и шептала молитву.

— Сыночек… сынок, – выдавил садовник и всхлипнул. Затем старик рухнул на колени и восхищенно посмотрел на меня. – Святая! Она святая!

— Только этого нам не хватало, – мать Лаура моментально пришла в себя.

— Отец! – воскликнул Просперо, поднимаясь с пола беседки. Испуганно ойкнул и коснулся губ рукой.

— Мамочка, – прошептала я, закрывая лицо ладонями. Что я натворила!

— Корнелия, поздравляю с пробуждением! – вступила мать Лаура и начала руководить. – Марш в дортуар! Просперо, поздравляю с исцелением! Матис, веди сына в лечебницу, его надо обследовать. Сестра Поликсена, осмотрите его, составьте заключение.

— О да, немедленно займусь, – сестра Поликсена явственно облизнулась, вцепляясь в рукав парня. С другой стороны к нему припал садовник, утирающий слезы счастья.

— А одежду мне оставят? – спросил Просперо, погладив рубашку на груди.

— Оставят, – кивнула мать Лаура и прошлась по парню оценивающим взглядом, отчего он покраснел, как маков цвет. – Вы, прикидывающиеся розами, проводите Корнелию в дортуар!

Корнелию окружили послушницы, ее трогали, пихали, обнимали.

— А больные зубы заговариваете? – вдруг раздался рядом голос плотной трудницы.

— Все вон из сада! А ты в мой кабинет, живо! – приказала мне матушка аббатиса и величаво развернулась, как пятидесятипушечный фрегат.

Галерея и сад моментально опустели. Вот это я понимаю, магия!

Медленно, нога за ногу, поплелась на ковер.

В кабинете начальницы уже сидел духовник и злобно буравил меня выцветшими глазами.

— Я непременно напишу в консисторию, какое вы тут устроили безобразие.

— Какое безобразие? Сценки из Писания можно и должно представлять на публике, воскрешение святой Евлалии вышло как нельзя лучше, – невозмутимо отозвалась мать Лаура. – Мы репетировали, патер Фернан.

— Ре… вы ре… репетировали? Из Писания? – задохнулся от возмущения патер Фернан. – Вы не может руководить монастырем, раз допускаете такое… такое…

— Сценическое действие, – подсказала я.

— Вы! – патер грохнул об пол посохом. – Эта девица нуждается в порке и карцере!

— А я вот думаю, сообщать ли о чуде, произошедшем на наших глазах. Вашими молитвами исцелился сын садовника. – Мать Лаура соединила кончики пальцев и посмотрела на патера.

Тот пошел красными пятнами.

— В вашем возрасте очень прилично прослыть святым, не так ли? Пора уже.

— Но я не исцелял, – возразил патер. – Я был против вашей затеи!

— Добрая слава монастырю, вам почет и уважение, новые подношения, и роскошные похороны. Мраморный склеп, – улыбнулась мать Лаура. – чудотворные мощи. Или хотите, чтоб магистр вас выгнал, как собаку, на старости лет?