Книга (Не) разведись со мной!, страница 50 – Франциска Вудворт, Настя Любимка

— Разумеется, мы велели передать, чтобы тебя не тревожили, — заговорила она с натянутой улыбкой. — Ты ведь так жаловалась на мигрень. Ах, бедное дитя, зачем же ты встала?

Голос мачехи лился тягучей патокой, приторной, отравленной. Забота, которой она прикрывалась, вызывала во мне отвращение. Раньше, может быть, я бы растерялась, и позволила бы им говорить за меня. Но теперь…

— Добрый вечер, — произнесла я, глядя исключительно на эрцгерцога.

Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. И только боги знали, каких мне усилий стоило не дать ему дрогнуть. А потом опустилась в реверансе, приветствуя исключительно дедушку.

— Моя мигрень давно прошла… — Поиграем, дорогие родственнички, поиграем! — И мне было сказано, что прощальный ужин отменен.

Тишина, образовавшаяся после моих слов, легла на мою измученную душу бальзамом.

Ну же. Как вы выкрутитесь в этот раз?

Папенька резко повернулся к жене. Леди Эмилия моргнула, и на миг её лицо будто пошло трещинами: под маской заботливой хозяйки мелькнула настоящая, животная паника. Такая неприглядная, что она тут же попыталась спрятать её за возмущением, за обидой, за привычным благородным недоумением.

— Быть такого не может!

Милиса опустила взгляд в тарелку ещё ниже, почти втянув голову в плечи. Она точно желала стать невидимой, чтобы скрыть всю ненависть и злость во взгляде, обращенном ко мне. От ярости её руки дрожали так сильно, что лежащая рядом вилка забилась о край тарелки частым тонким звоном: тинь, тинь, тинь. Этот жалкий звук был громче любых оправданий.

Эрцгерцог Ардор медленно отложил салфетку. Движение было неторопливым, почти ленивым, но от него по комнате словно прошел холод.

— Отменен? — переспросил он.

Мачеха побледнела ещё сильнее и крепко вцепилась в обивку своего стула, за который буквально секунду назад зашла, словно пыталась спрятаться за ним, как за щитом.

— Недоразумение, ваша светлость. Ужасная ошибка прислуги. Я немедленно разберусь.

— Останьтесь, — тихо бросил эрцгерцог, но даже крик не прозвучал бы так жутко.

Мачеха замерла так и не сделав шага, а я направилась к деду — туда в противоположную часть стола, где по левую руку от него было свободное место. Каждый мой шаг по полу звучал отчетливо, как очень громко тикающие часы, которые что-то отсчитывали. Я наслаждалась тем, как отец побледнел еще сильнее, как на его виске выступила жилка — явный призрак бессилья. Он точно мысленно искал слова, объяснение, спасение, однако, не находил ничего, кроме дрожащей улыбки.

— Дедушка, — я впервые так обратилась к эрцгерцогу Ардору. Впервые за обе жизни! — Я боялась, что вы уедете, так и не простившись со мной. Я была не права… Мне так жаль, что я была так глупа и пряталась от вас все эти годы, не желая бередить свои раны и совсем не думая о ваших. Вы… простите меня?

Эрцгерцог изумлённо смотрел на меня и молчал, словно мысленно раз за разом прокручивая то, что я уже успела сказать и, собственно, совершенно не веря услышанному. Впрочем, не мне жаловаться — сама виновата в том, что у него такая реакция.

— Мне снилась матушка, — тихо продолжила, глядя на дедушку. — Я так давно ее не видела. Она плакала и говорила, что папушка ни в чем не виноват, и что я не должна обижать того, кого она так сильно любила… Она по волосам меня гладила… И сетовала, что нельзя давать родным уезжать с тяжёлым сердцем. Дедушка, мама ведь говорила о тебе?