Онлайн книга «Хулиганка для нага»
|
Я смотрела на него снизу вверх, нет, сверху вниз , нет, чёрт, я вообще перестала понимать, где верх, а где низ в этой гребаной реальности. Он был так близко, что я видела тончайшие чешуйки-блики на его коже у висков. Я смотрела на себя его глазами. И себе не понравилась. Слишком испуганная. Слишком живая. Слишком… — Структурно нестабильная конструкция, — произнёс он своим бархатно-шипящим голосом, не отводя пронзительного взгляда. — Центр тяжести смещён к верхней части туловища. Падение головой вниз — статистически наиболее вероятный исход при потере равновесия. Как ваш вид вообще дожил до создания цивилизации? Я попыталась что-то выкрикнуть, но вся кровь прилила к голове, давя на глаза. Получилось лишь хриплое, беспомощное: «Пусти… чокнутый…» — Чокнутый, — повторил он, смакуя слово, как дегустатор редкое вино. — Производное от «чок»? Удар? Смещение? Очевидно, оскорбление. Эмоциональная, нерациональная реакция. Любопытно. — А тебя не учили, что знакомство начинают с имени, а не с лекции по анатомии? — просипела я, чувствуя, как от виска к виску пульсирует боль. — И вообще, вежливые люди сначала ставят собеседника на ноги. Ну… или на то, что у вас там вместо ног. Он замер. Впервые за всё это время. Мгновение, когда мир задерживает дыхание, чтобы посмотреть, что будет дальше. Его хвост дрогнул. — Имя, — произнёс он медленно, — Ты требуешь… имя. — Не требую. Прошу, — я попыталась пожать плечами в позе летучей мыши и чуть не провернулась вокруг своей оси. — Есть разница. Требуют дань и налоги. А имя просят. Ну, знаешь, чтобы знать, кого посылать, если что-то пойдёт не так. А что, у вас тут безымянный режим? По номерам общаетесь? — в моём голосе прорезалась знакомая, едкая нотка. Та, что всегда вылезала наружу, когда страх перегревался и превращался в наглость. — Тогда я первая. Мия. Циркачка, воздушная гимнастка, в данный момент, висящая вниз головой и очень, очень недовольная. Недовольная — это медицинский термин, кстати. Означает: «если ты меня сейчас не поставишь нормально, я, возможно, сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем». Он смотрел на меня. Долго. Слишком долго. Так смотрят на трещину в любимой вазе, которую считали неубиваемой. С ужасом, с восхищением, с тихой, безнадёжной радостью: «Она всё-таки живая. Она может разбиться». А потом его губы, бледные, тонкие, безупречные, чуть дрогнули в углах. Не улыбка. Нет. Слишком мелко, слишком глубоко, слишком похоже на судорогу забытого чувства. Память того, что не использовалось столетиями. — Сайхан, — произнёс он. — Император. И ты… Он сделал паузу. Такую, от которой у меня внутри что-то ёкнуло и покатилось вниз по перевёрнутому позвоночнику, застревая в рёбрах, царапая позвонки, падая в живот холодным, тяжёлым комком предчувствия. — …первая, кто попросил меня назвать своё имя за последние триста лет. Первая за триста лет Я смотрела в его перевёрнутое лицо, и в голове стучала одна-единственная, дурацкая, но отчего-то очень чёткая мысль: «Триста лет. Триста гребаных лет никто не спрашивал его имя. Он что, тут как комнатный цветок стоял? Поливают, подрезают, но по имени не называют?» — Триста лет? — выдохнула я, чувствуя, как кровь тяжело пульсирует в висках. — Серьёзно? А как же... ну, не знаю... Эй, ты, Ваше чешуйчатоство, Повелитель клубков? Вариантов же масса! Никто не догадался спросить, как тебя там, по-простому? |