Книга Сакура в его ладонях, страница 40 – Ника Летта

В стене скрипнуло дерево. Звук вышел резким, словно отец сжал зубы.

— А если господин решит, что мы принесли несчастье его сыну?

Комнату затопила тишина. В углу мерно падали капли с сырой тряпки, Отец долго молчал. Я смотрела на его неподвижное плечо и боялась, что если он сейчас встанет, всё правда закончится.

Потом он сказал:

— Тогда уйдём.

Мама спрятала лицо в ладонях. Плечи вздрагивали, а всхлипы она удерживала, приглушая их даже здесь, в чужом доме.

Я подтянула колени к груди и закрыла глаза. В голове осталось одно слово: уйдём.

Всю ночь я лежала под тонким одеялом и думала, куда нас отправят. Об увольнении я тогда понимала мало: человека провожают за ворота, после чего вернуться он уже не может.

Утром нас позвали в главный дом.

Господин Такацуки сидел на возвышении. На ширме за его спиной раскинула крылья вышитая стая журавлей, у локтя стояла лакированная шкатулка, чай в тонкой белой чашке успел остыть.

Тёмный пол блестел, отражая мои колени, край маминого рукава и руки отца, прижатые к циновке.

Наша комната пахла золой, рисом и сырой тканью. Здесь в воздухе смешивались сандал, дорогая бумага и прохладная чистота, от которой хотелось втянуть голову в плечи. Даже дышать в этом доме следовало тише.

Рядом с господином сидела его жена — бледная, изящная, в кимоно цвета увядшей сливы. Волосы лежали гладко, словно каждая прядь знала своё место. Её взгляд скользнул по мне и тут же ушёл в сторону, к пустому месту, где мог бы стоять Юдзуру-сама.

Так смотрит мать, однажды державшая на руках тело сына, вынесенного из реки.

— Ваша дочь оказалась у пруда, — произнёс господин.

Отец склонился так низко, что почти коснулся лбом циновки.

— Простите нас.

Его голос звучал глухо и чуждо. Дома отец ворчал, кашлял, смеялся после тяжёлого дня. Здесь от него осталась одна покорность.

— Юдзуру рисковал жизнью.

— Простите нас, — повторил отец.

Мамина ладонь лежала на моём плече. Горячие пальцы впились в рукав, словно она удерживала меня от течения, способного унести всю нашу семью.

— Если подобное случится снова…

— Этого больше не случится, — торопливо ответил отец.

Мама опустилась ещё ниже. Её колени тихо стукнулись о циновку.

— Госпожа, прошу вас, простите девочку. Она мала. Вся вина лежит на нас.

Я обернулась. Лицо матери почти касалось пола. Выбившаяся прядь дрожала у щеки. Ей хватило бы одного взгляда на меня, чтобы слёзы прорвались наружу, а в главном доме даже горе должно было ждать разрешения.

Мне хотелось рассказать про красный бумажный кораблик, застрявший у края пруда. Складка посередине размокла, и я решила достать его раньше, чем вода проглотит бумагу. Камень оказался скользким. Берег качнулся, и холодная глубина сомкнулась над головой.

Я никого не звала. Юдзуру-сама прыгнул сам. Пальцы матери сильнее стиснули моё плечо, и слова остались внутри.

В тот день я впервые поняла: правда принадлежит тому, кому позволено говорить. В богатом доме вина ложится на того, чьё положение способно её выдержать.

Дверь отодвинулась. Юдзуру-сама вошёл без приглашения.

Ему исполнилось десять. Слуги рассказывали, что прежде он громко смеялся, требовал сладостей и устраивал сцены перед уроками. Я знала другого мальчика — тихого, внимательного, способного часами следить за дождём и услышать плач младенца в крыле слуг раньше его матери.