Книга Сакура в его ладонях, страница 13 – Ника Летта

— Тогда ты никогда не станешьрю. — проговорил он спокойно.

Ветер рванулся над берегом. Лёгкая тень скользнула с камня и растворилась в воздухе. Река вновь затихла, храня в глубине слова, после которых всё стало иным.

#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом

Я родилась вАйдзув ту пору, когда старый порядок ещё сохранял достоинство, хотя под его основанием уже расходились трещины. Взрослые по-прежнему кланялись у ворот, на храмовых ступенях, перед старшими и самураями с двумя мечами за поясом — сдержанно, безупречно, будто установленный веками ритуал способен удержать мир от падения.

Но стоило прозвучать словам «Киото», «Эдо» или «войска императора», как в их осанке появлялось напряжение, а лица застывали, напоминая бумажные ширмы перед первым порывом бури.

Страх поселился в нашем доме молча. Он поблёскивал на лезвии отцовского вакидзаси, которое каждое утро натирали до холодного сияния; прятался во взгляде матери, когда за воротами раздавались шаги вооружённых мужчин; скользил между пальцами бабушки, делившей рис с бережностью человека, привыкшего измерять будущее горстями.

Бабушка говорила, что наша семья принадлежит старому миру.

Для меня другого мира и не существовало. Он начинался с прохлады татами под босыми ступнями, пах тушью и древесным дымом, отзывался храмовым колоколом на закате, осыпался лепестками сакуры во дворе. В нём взрослые обрывали разговор, едва я переступала порог.

Однажды я спросила бабушку, почему отец так подолгу смотрит на меч. Она помолчала, словно подбирала слова, способные выдержать правду.

— Потому что некоторые люди держатся за долг крепче, чем за жизнь.

Мне было пять, и смысл произошедшего прошёл мимо меня. В этом возрасте мир кажется надёжным: отец всегда возвращается из-за ворот, материнское молчание означает усталость, а ночной скрип в стенах похож на сонный разговор дома. Больше всего я любила слушать его после дождя.

Под половицами просыпалась вода и тихо шептала, словно глубоко под землёй тонкая речка искала путь между корнями и камнями. Порой в её журчании звучало моё имя — древнее, тайное, совсем чужое домашнему. Я замирала, вслушиваясь, и голос растворялся в глубине.

Весной наша сакура покрывалась цветами раньше соседских. Бабушка верила, что старое дерево первым чувствует перемены, мама радовалась мягкой погоде, а мне чудилось, будто сакура спешит написать кому-то письмо.

Лепестки долго кружили над двором, касались моих ладоней, путались в волосах и цеплялись за рукава, словно собирались отправиться следом.

Однажды я устроилась под деревом и стала складывать их в маленькую деревянную коробочку из-под благовоний.

— Зачем тебе столько? — спросила мама с крыльца.

— Это не мне, — ответила я.

Мама замолчала.

— А кому? — спросила она уже тише.

Я посмотрела на коробочку и вдруг поняла, что не знаю ответа.тПросто мне казалось: кто-то ждёт.

В нашем городе всё чаще говорили шёпотом.

Даже дорога к храму наполнялась тревожными разговорами осёгунеи войне, которая растаскивала сыновей по разным сторонам страны. Торговцы убирали с прилавков дорогие ткани, словно вместе с мирной жизнью могли исчезнуть и краски. По улицам проходили чужие отряды; их говор резал слух, а во взглядах жила суровая убеждённость, от которой собственные мысли начинали путаться.