Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 97 – Катерина Дэй

Третий, самый молодой из четвёрки, не выдержал и шагнул вперёд, но тут же замер под тяжёлым взглядом Вэлторна.

Вождь поднял руку, пресекая нарастающий гул голосов, и в зале снова воцарилась тишина — напряжённая, звенящая, готовая в любой момент взорваться. Он не сводил глаз с Алора, и в этом молчании было больше вопросов, чем в любых криках его воинов.

— Говори, — произнёс Вэлторн, и в этом единственном слове прозвучало не разрешение, а приказ, который нельзя ослушаться. — Расскажи всё. С самого начала. Пусть каждый из нас услышит твою историю и сам решит, что с ней делать.

И Алор отчётливо ощутил, что сейчас решается не просто его судьба, сейчас рождается приговор, который может прозвучать в одно мгновение. Но он не дрогнул. Он стоял прямо, будто сам скальный монолит поддерживал его спину. Лишь пальцы крепче сжали ладонь Линны — тихо, но так, что она сразу поняла: держись. Она чуть дёрнулась, но тут же вспомнила: «Ничему не удивляться». И теперь она не просто слушала, а она впитывала каждое слово, как пересохшая земля впитывает дождь. Наконец она узнает правду. Кто он? Бог, воин, изгой… или нечто куда более сложное? Для принцессы это было не просто откровение, а разгадка целой истории, в которую она ввязалась, сама того не ведая.

Зал затих так внезапно, будто сама скала втянула в себя все звуки. Даже лёгкое трепетание крыльев рихтэнов стихло, растворившись в этой густой тишине, боясь нарушить миг, когда должна была прозвучать правда от синеволосого чужака.

Алор сделал глубокий вдох, и не смотрел ни на вождя, ни на воинов, ни даже на Линну. Его взгляд устремился вперёд, в одну точку, словно сквозь каменные стены он видел бескрайние просторы космоса, те самые, что когда-то были его домом.

— Я с планеты Аэлура. Моя раса — аэлорец. Я — старший сын, прямой наследник рода. И прилетел в ваш мир на космическом корабле…

И Алор заговорил о космосе. Не как о мёртвой пустоте, не как о безмолвном вакууме, пожирающем свет, а как о живом, бескрайнем океане, в котором время течёт иначе, то растягиваясь в вечность, то сжимаясь в один ослепительный миг. Он говорил о том, как звёздные скопления сплетаются в узоры, похожие на древние письмена, будто сама Вселенная записывает судьбы миров и оставляет их на небе, чтобы однажды кто-то смог прочесть. О том, как туманности переливаются всеми оттенками фиолетового и алого, словно шёпот забытых богов, доносящийся сквозь тысячелетия.

Он рассказывал о множествах рас, о Союзе Свободных Систем, о тех планетах, на которых побывал.

— А звёзды это маяки, — продолжал он, и теперь его голос звучал почти благоговейно, будто он не рассказывал, а открывал священный текст, который имел право слышать лишь тот, кто действительно смотрел в небо. — Каждая из них не просто огонь в небе, а ориентир для пилотов. А планеты — острова в этом океане. У каждого своя судьба, своя боль и своя надежда. Одни сгорают в пламени войн, другие тихо угасают в одиночестве, третьи расцветают, как редкие цветы на краю пропасти.

По рядам рихтэнов пробежал едва уловимый шёпот — не громкий, но живой, как ветер, скользящий по лезвиям мечей. Кто-то из воинов склонил голову, будто пытаясь примерить к себе эти образы, уложить их в привычную картину мира, где небо — это просто купол, а звёзды — холодные искры. Кто-то застыл с приоткрытым ртом, не в силах скрыть изумление: для них космос был не океаном, а безжизненной пустошью, холодной и равнодушной, и сама мысль о нём как о чём-то живом казалась странной, почти кощунственной.