Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 197 – Катерина Дэй

Линна обняла его за шею, прижалась лбом к его плечу и тихо рассмеялась — смех был не весёлым, а трепетным, как первый шаг по тонкому льду, когда знаешь, что под тобой бездна, но не боишься, потому что рядом — он.

— Ты дрожишь, — прошептал Алор, опуская её на пол, но не отпуская, удерживая в кольце рук, будто хотел убедиться, что она настоящая, не сон, не отражение в иллюминаторе, не мечта, которую космос подбросил ему, чтобы потом безжалостно отнять.

— Не от холода, — призналась Линна, поднимая на него глаза, в которых плясали отсветы пламени. — От того, что это наконец-то происходит. Что мы здесь. Вместе. И никто не скажет: «Не сейчас», «Подожди», «Это не для тебя».

Алор улыбнулся так, что в улыбке этой было столько нежности, что Линна позабыла о всех своих страхах перед первой ночью, где она познает, что такое страсть мужчины.

— Теперь всё только для тебя, — сказал он, проводя ладонью по её волосам, распутывая тонкие ленты, снимая невесомую вуаль, которую на неё накинули перед церемонией, словно хотели прикрыть её свет, а она всё равно пробивался сквозь ткань. — И для нас.

Он наклонился и коснулся губами её лба — сначала осторожно, будто ставил печать, закрепляя обещание. Потом — висков, где пульс бился так отчаянно, что казалось, он может разбудить даже спящие звёзды. Потом — шеи, где кожа была тоньше и отзывалась на каждое прикосновение дрожью, похожей на музыку.

— Знаешь, о чём я думал, когда летел к тебе? — тихо спросил он, не отрываясь от её кожи, шепча слова прямо в тепло её тела.

— О чём? — прошептала Линна, закрывая глаза, позволяя себе раствориться в этом голосе, в этих руках, в этой правде, которая теперь принадлежала только им двоим.

— О том, что если выживу, если вернусь, больше не буду тратить ни минуты на сомнения. Буду говорить. Буду касаться. Буду смотреть на тебя так, будто вижу впервые и в последний раз одновременно.

Она открыла глаза, потянулась к его лицу, провела пальцами по скулам, по твёрдой линии челюсти, по изгибу бровей.

— Тогда не останавливайся, — попросила она, и в голосе её не было ни кокетства, ни игры, только искренность, прозрачная и глубокая, как космическая пустота, только тёплая, живая, дышащая. — Говори. Касайся. Смотри. Пусть эта ночь будет нашей вселенной.

И он не остановился.

Его руки скользили по её плечам, по спине, по талии, осторожно, почти благоговейно, будто она была самым хрупким и самым прекрасным, что ему доверили держать. Он снимал с неё детали свадебного наряда одну за другой — не торопясь, будто каждое движение было частью ритуала, который они создавали сами, без жрецов и свитков, только дыханием и прикосновением.

— Ты такая красивая, — прошептал он, когда последние ленты упали к её ногам, и она осталась перед ним не как принцесса, а как женщина, которая выбрала его, и этим выбором сделала его сильнее, чем любое оружие, мудрее, чем любые карты звёздного неба.

— Это ты делаешь меня красивой, — ответила Линна, кладя ладонь ему на грудь, чувствуя, как бешено, отчаянно бьётся его сердце, и понимая, что её собственное бьётся в том же ритме, будто кто-то настроил их на одну частоту ещё до того, как они встретились. — Когда ты смотришь на меня так, будто я — целый мир.

— Ты и есть целый мир, — сказал он, касаясь губами её губ уже не осторожно, а уверенно, давая понять: он здесь, он настоящий, он никуда не исчезнет. — Мой мир. И я буду беречь его.