Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 153 – Катерина Дэй

— Ну и влип же ты, приятель, — тихо произнёс Дарквен, подходя ближе. Его голос звучал без насмешки, скорее с усталым сочувствием мужчины, который видел подобное раньше и знал, чем это кончается.

Алор вздрогнул, будто очнулся от кошмара, который на самом деле был явью. Голос Дарквена разбил фантазии, которых он так хотел избежать.

— И ты не хочешь, чтобы она принадлежала ему, — продолжил Дарквен, и в его голосе была не догадка, а констатация. — Это ясно даже тому, кто не умеет читать сердца.

Алор промолчал. Что он мог сказать? Что каждый раз, когда он говорил ей «нет», его собственное сердце кричало «да»?

— Я не имею права, — хрипло произнёс он.

— Я не спрашивал, имеешь ли ты право, — спокойно ответил Дарквен. — Я сказал, что ты не хочешь. А право — это другое. Право — это про закон. Хотеть — это про тебя.

И снова раздался звонкий, мелодичный смех — это подошли Линна и Фэррис. Она шла, опираясь на его руку, с таким видом, будто весь этот бал устроен исключительно ради её удовольствия, а Фэррис — лишь красивое дополнение к наряду.

Линна подняла глаза и встретилась с Алором.

Несмотря на все его старания, глаза, которыми он посмотрел на неё, были тёмными и безумными. В них не осталось ни холода, ни покоя, ни привычной отстранённости, только голод, боль и что-то такое, от чего ей на мгновение стало страшно. Не за себя. За него. Потому что в этом взгляде был тот, кто сгорает заживо и не может даже крикнуть.

Она замерла, и улыбка на мгновение дрогнула. Всего на секунду, но Линна увидела. Увидела, что он понял. Что вся её игра, всё это сверканье и смех и прикосновения к Фэррису — это не победа, а месть. И месть, как и любовь, ранит не только того, кому она предназначена, но и того, кто её наносит.

Фэррис, не заметив этой тишины, снова склонился к её уху и прошептал что-то, от чего она должна была бы рассмеяться. И она рассмеялась, но смех вышел неровным, будто треснувшим колокольчиком.

«Ты тоже не умеешь прятать, — подумала она, глядя, как Алор отводит глаза. — Ты говоришь одно, а твои глаза говорят «не смей». Какой же ты лицемер. Какой несносный, невозможный лицемер»

Она отвернулась, чтобы он не увидел, как у неё блестят глаза. Да и выпила она слишком много вина. Поклонники сменяли друг друга с такой быстротой, что у неё закружилась голова, а щёки горели — от вина, от жара зала, от множества взглядов, которые скользили по ней, будто по картине, которую все хотят рассмотреть поближе, но трогать не решаются.

И тогда Линне пришла в голову идея — дерзкая, почти безумная, из тех, что посещают только после третьего бокала: увлечь танцевать Алора.

Разумеется, он не танцевал. Он стоял у колонны, окидывая взглядом толпу гостей и медленно потягивая вино с таким видом, будто был здесь не участником праздника, а его стражником. На его лице застыло выражение, которое можно было бы описать как «я здесь только потому, что кто-то должен следить, чтобы никто не унёс вазу».

— АЛОР!!!

Он очнулся и посмотрел на Линну. Она даже ножкой топнула — не по-королевски, а по-девчоночьи, с той очаровательной дерзостью, от которой у наставников случались бы седые волосы, если бы они ещё не поседели от неё раньше.

— Вы чего кричите, Ваше Высочество?

— Ты лучше спроси СКОЛЬКО я уже кричу! Алор, нельзя же вечно изображать дуб, мы на балу, в конце концов! Видишь, все танцуют? Даже рихтэны.