Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 50 – Олеся Герус

— То есть я, — тихо сказала я.

— Возможно, — осторожно ответил Пискля. — А возможно, простое совпадение движения планет. Небо, знаешь ли, не всегда говорит именно о том человеке, который решил, что речь идёт непременно о нём.

— Утешительно, — повторила я уже без прежней иронии, чувствуя, как внутри снова зашевелилась знакомая тревога — не из-за отвергнутого поцелуя, а из-за куда более фундаментального вопроса: что, если моё присутствие здесь портит узор неба?

Дариан вернулся спустя четверть часа, отряхивая с плаща капли утреннего тумана, и первым делом окинул комнату быстрым, привычным взглядом — проверка на предмет опасности, ставшая уже рефлексом. Не заметив ничего тревожного, он выдохнул чуть свободнее и подошёл к столу.

— Патрулей у дома не видно, — доложил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но восточные кварталы, судя по слухам на рынке, прочёсывают всё усерднее с каждым днём.

— Как насчёт Косы? — спросила я, не удержавшись. — Спрашивала у Пискли, что означает её ранний восход. Получила ответ уровня расплывчатого гороскопа на сайте с рекламой БАДов.

Дариан бросил быстрый взгляд на ворона, потом на меня, и на секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на настороженность.

— Ранний восход Косы, — сказал он медленно, — редко бывает добрым знаком. Но точных толкований никто не знает. Последний раз она восходила не по расписанию перед самым переворотом Илсевет.

Комната притихла. Даже Пискля, обычно готовый прокомментировать что угодно, промолчал, склонив голову набок.

— Замечательно, — пробормотала я. — То есть либо я безобидная аномалия в узоре неба, либо предвестник новой гражданской войны. Мне определённо стоило уточнять детали контракта перед тем, как падать в этот мир.

— Мы не знаем наверняка, — сказал Дариан тихо, и, несмотря на всю утреннюю неловкость между нами, в его голосе прозвучало что-то похожее на желание успокоить. — Небо говорит загадками. Люди слышат в них то, чего боятся сами.

— Обнадёживающая философия, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Дариан коротко кивнул и отвернулся к окну, а я вернулась к остывшей каше, чувствуя, как утро, начавшееся с такой болезненной неловкостью, постепенно превращается в нечто более сложное — смесь обиды, упрямства и упрямой, не желающей угасать надежды.

Я улыбалась, шутила, поддерживала разговор, стараясь, чтобы никто не заметил, чего мне это стоит. Старая привычка, отточенная годами эфиров с бокалом в руке и улыбкой на лице, пока внутри всё горело совсем другим огнём. Профессиональная деформация. Даже сердце умею разбивать себе с сохранением лица — подписчицы бы аплодировали.

План, составленный за завтраком, оказался проще, чем я ожидала: явиться к Касселю раньше срока, не дожидаясь истечения трёх дней, и говорить с позиции силы, а не страха. Дариан считал это рискованным. Гром считал это безумием. Я считала это единственным способом перестать чувствовать себя вещью, которую передают из рук в руки без права голоса.

Разговаривать с Дарианом после вчерашнего было неловко — мы оба старательно обсуждали исключительно тактику, маршрут и возможные вопросы Касселя, избегая всего, что могло бы напомнить о случайном поцелуе и ещё более случайном отказе. Получалось у нас, признаться, плохо: неловкие паузы вклинивались в разговор с завидной регулярностью.