Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 47 – Властелина Богатова

Кожа покрывается мурашками, от этого бархатного баритона. Игнорирую это и подчиняюсь считая это как формальность.

Сажусь на край дивана. Намеренно выравниваю спину. Если он хочет видеть слабость — пусть разочаруется.

Фуражку снимаю и кладу на коленях. Здесь я чувствую себя не так уверенно и безопасно, как в кабинете, но не собираюсь этого показывать.

Он садится напротив и смотрит так, словно расстояния между нами нет.

Он не торопится и что-то явно задумал.

Я же стараюсь не думать о дискомфорте, который всё же с запозданием возникает: вся эта роскошь вокруг, приватное пространство и наличие одного очень странного и сильного дракона с потемневшими серыми глазами крайне вне зоны моих правил безопасности.

Мы молчим.

Рэммел явно о чём-то думает, и не просто думает, а оценивает меня как задачу, взвешивая риск, принимая решения, а потом откидывается на спинку дивана, положив на него локоть. Максимально расслабляясь, смотрит мне в глаза, потому на мою форму, снова в глаза, следом на губы, задерживается на долю секунды дольше, фиксируя свое внимание только на них.

— Покажи руки, — вдруг произносит он.

Задерживаю дыхание.

— Майор, с моими руками всё в порядке.

— Я не повторяю распоряжения, Дирсти.

Убираю в сторону фуражку и вздёрнув вверх рукава, показываю свои кисти рук.

— Смотрите, — говорю ровно.

На них, раны зажили быстрее всего. Благодарить ли его за предоставленное лечение или обвинять в их причине возникновения — пока не решила.

Брови Морстейна хмурятся, как будто его не устраивает не состояние ран, а сам факт, что они были, как на допущенный просчёт.

Решив, что достаточно, я убираю руку и возвращаю фуражку на своё законное место.

— Теперь грудь.

Сердце мгновенно разрывается тревожным набатом.

— Вы решили устроить мне осмотр? Для этого есть лекарь.

— Я хочу посмотреть сам.

Замираю, чуть сжимая пронявшие странной дрожью пальцы.

— Мне, кажется, это лишнее, майор.

Тишина.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд опасно внимательно.

А потом вдруг подаётся вперёд и вместо приказа убирает фуражку спокойно, демонстративно аккуратно, как снимают формальность перед разговором без свидетелей.

Воздух между нами исчезает и я прекращаю дышать.

— Мне нужно убедиться. Это для твоей же безопасности.

Он касается только ткани. Ни на миллиметр ближе, чем позволяет устав, и это пугает сильнее прикосновения к коже, держа тонкую и хрупкую как лед границу между запретами и вседозволенностью.

— И моего спокойствия, приютская, — добавляет он хрипло.

Слово “приютская” как оглушающий выстрел.

Раньше меня не трогало то, как меня называли, а называли по-всякому: приютской, обслугой, пришибленной. Но сейчас…

Сейчас всё по-другому.

Пальцы главнокомандующего подхватывают воротник рубашки и сжимают. Ткань впивается в горло, вместе с его хваткой.

Он близко, так близко, что я чувствую тепло его дыхания сквозь прохладный воздух.

Я не понимаю его намерений, но в этих глазах затаилось что-то, что рождает в теле тревогу.

Мне нужно срочно, что-то придумать, нельзя позволять это делать, когда метка нестабильно себя проявляет. А вдруг она появится, снова. И тогда.

— Майор, — сухо говорю я, разлепив губы, смотря в глаза. — Можно воды? Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Рэммел Морстейн замирает, пальцы сталью впились в мою рубашку, напряжение сжимает его челюсти. Ни одного лишнего движения, только зрачки чуть сужаются. Как прицельная поправка.