Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 146 – Властелина Богатова

Биас усмехается, а внутри меня вдруг всё складывается. Теперь всё становится понятным. Почему его отчислили.

— Ладно не болтай, — разворачивает меня к мишени за плечи. — Главное — не торопиться, — рядом звучит голос Биаса.

Я выдыхаю. Главное это удалось исправить,не так ли? Пусть об этом знаю только я.

Прицеливаюсь и стреляю.

Оглушительный хлопок режет воздух. Мишень вспыхивает, попадаю точно в центр.

— Молодец, — складывает руки на груди Биас.

Я поворачиваюсь к нему.

Он смотрит на мишень, потом на меня — и в его взгляде появляется такая открытая гордость, что мне становится неловко.

Так непривычно.

— Ты быстро схватываешь.

— Приходится, — пытаюсь отшутиться я. — В этой академии медленные, кажется, долго не живут.

— Это точно, — Биас усмехается.

Но в следующую секунду его улыбка гаснет.

Лицо становится ровным. Он смотрит куда-то в сторону.

И воздух меняется, а следом все звуки становятся глуше.

Я ещё не обернулась, но уже знаю, кто там.

Пальцы сами крепче обхватывают ранджет. Сердце делает один тяжёлый удар и проваливается куда-то вниз.

Медленно поворачиваюсь.

У края площадки стоит Рэммел Морстейн.

Тёмная фигура на фоне серого камня. Майор неподвижный. Собранный. Безупречный настолько, что где-то под сердцем болезненно стягивает.

И смотрит он ровно на меня, так что я машинально поправляю скользнувшую по щеке прядь волос.

Рэммел Морстейн

Я нахожу ее на стрельбище не сразу. Сначала слышу голос… и останавливаюсь у входа на площадку.

Вижу их.

Франческа стоит у линии выстрела, держа ранджет обеими руками. Волосы блестят на солнце золотом, несколько прядей выбились у висков и ложатся на щеку. Плечи напряжены, но спина прямая. Она слушает внимательно курсанта.

Биас стоит за ее спиной.

Обычная тренировка, но мой дракон настороженно тревожится под кожей.

Курсант протягивает руку, поправляет положение ее локтя, потом чуть наклоняется к ней, что-то говорит. Его пальцы касаются ее запястья настолько, насколько допустимо для инструктора.

Но ровно настолько, чтобы мне захотелось сломать ему эту руку.

Я не двигаюсь.

Только смотрю.

В груди поднимается тугое, глухое давление. Злость я знаю. С ней просто: отдал приказ, вынес решение, закрыл вопрос.

А это — нет. Это хуже злости.

Я слишком поздно понял, что она для меня значит.

Вот и всё.

Слишком долго смотрел на Франческу как на проблему. Как на курсантку, которую нужно держать на расстоянии.

Приказывал.

Игнорировал.

Был холоден там, где надо было хотя бы раз остановиться и услышать.

А она всё это время была рядом.

Спорила со мной. Смотрела прямо. Не ломалась. Терпела мою жёсткость и всё равно продолжала стоять.

И теперь я смотрю, как другой мужчина оказывается к ней ближе, чем я позволил себе быть.

Вот что бьёт, понимание, что это место рядом с ней мог занять я.

Но сам от него отказался.

И если раньше эта мысль казалась правильной — пусть уйдет, так будет безопаснее, — то сейчас она бьёт под ребра так, будто в груди оставляют пулевое отверстие.

И вот это уже невозможно решить приказом или закрыть распоряжением.

Невозможно заставить себя не чувствовать.

Я слишком долго пытался превратить Франческу Дирсти в правило, запрет, в проблему, которую нужно держать под контролем.

Но она не стала правилом.

Стала местом во мне, где невозможно отменить все по приказу, где нельзя закрыть вопрос.